Как хорошо, что тятя был рядом! Валя оставила на него дом, Витю и Соню. Как хорошо, что они жили прямо окнами на мост! Камаринские были в Тимлюе старожилы, в семнадцатом веке заняли в возникающем селе самое удобное место. Валя увидела, как на мост заезжает чья-то телега с наземом – коровьими лепешками в коробушке. Она кинулась к телеге и доехала с возницей Федором Смольниковым до росстани, сказав ему гнать шибче. Оттуда, от бывшей Трактовой, а теперь Партизанской улицы, шла старая дорога на станцию Тимлюй. Возница свернул к правлению колхоза. Валя соскочила и почти бегом вдоль полотна железной дороги добралась до станции к костоправке Елене Григорьевне. Верно, она помнит, как лечила Витю два года назад?
Елена Григорьевна степенно (ведь лекарское дело не терпит бездумной поспешности) сказала Вале то же самое, что и два года назад: «Завтра к полудню истопи баньку, приду!» А почему бы сразу не отправиться лечить едва не кричащего от боли ребенка? Дело в том, что в распоряжении Елены Григорьевны не было ни рентгена, ни медицинского атласа. Она лечила по наитию и всегда ждала, когда у нее в голове сложится образ того, что надо делать. Она спрашивала Бога о помощи, и ответ приходил не мгновенно. Не то Бог очень далеко, не то к нему очередь.
На другой день баня была готова уже в одиннадцать утра, а Вите пока приносил облегчение только сон, в котором он, страдая от боли, кратковременно забывался. Елена Григорьевна, совсем вообще-то старушка, ровно в полдень ступила в чисто выметенный двор, потом на свежевымытое крыльцо, потом в чистую донельзя избу. Валя, всё выдраив, уж в окно глаза проглядела. Елена Григорьевна не стала присаживаться, вымыла руки под рукомойником, вытерла белым вафельным полотенцем. Она осмотрела Витю, заметив по пути, что парень подрос и окреп, настоящий первоклассник. Повела его в баньку. Там старушка распарила ему грудь и сказала, что он загнул по два ребра с обеих сторон и что она будет править. Так Елена Григорьевна ночевала на Заречной, дом тридцать один, две ночи, и ребра Вите выправила. Он снова пошел в школу и учился очень прилежно.
Но тут удача отвернулась от отца его Павла.
В стране разразился страшный голод. Он был неслыханным разве что для детей, старшие прекрасно помнили начало тридцатых годов с массовыми голодными смертями. Теперь, как и тогда (ведь власть была та же – советская), сведения о массовом голоде не распространялись, и всюду, в Тимлюе в том числе, голод переживали лично, как свою, местную напасть и ужас.
В Улан-Удэ всюду по весне расковыряли землю, устроили огороды. Это поощрялось властями, потому что иначе горожане бы не выжили. На улицах можно было увидеть упавших умерших, особенно близ железнодорожного вокзала. Кто мог, из Центральной России уезжал на поиски съестного в Сибирь, о которой был живуч миф как о земле изобилия. Советское государство сняло с продовольственного пайка все сельское население страны – сто миллионов человек. Сельчанам было предложено выживать за счет огородов. Лето на востоке, в том числе в Бурят-Монголии, сопровождалось невероятными ливнями, а запад страны выгорел от тотальной засухи. Оплата трудодней зерном почти повсеместно была прекращена. В Тимлюе выдавали килограмм зерна в день на семью. Это не всегда выполнялось, а точнее – стало возможным лишь по осени. В сентябре пайковые цены для продуктов, выдаваемых по карточкам, были подняты вдвое. А ранее, сразу после победы над Японией, были отменены льготы по уплате сельхозналога для семей погибших на фронте и получивших инвалидность на войне. Задержка и невыплата налога означала крупные денежные штрафы, отъем домашнего скота. Свыше десяти тысяч руководителей колхозов страны были осуждены по обвинению в невыполнении плана по хлебозаготовкам, в утаивании зерна. Именно к этому времени относится так называемый закон о трех колосках – нещадным репрессиям подвергались за самое мизерное утаивание зерна. Страх голодной смерти вызвал небывалый рост преступности. В сорок шестом по стране за хищение хлеба было заключено в лагеря свыше двухсот тысяч человек.
Случайно ли Валина дочь Соня родилась такой малюсенькой, что умещалась на двух ладонях? Роженица непонятно что ела. Чуть молочка себе и Вите, а ведро молока на сдачу в колхоз. Какой-то жмых ели, а рыба, добываемая бригадой Павла, вся сдавалась государству, и если не было в доме подростков, то съездить на Сор и наловить окуньков и сорожек было некому. Не оттого ли Валя смеялась и плакала, пеленая новорожденную Соню, что ее нервы и физические силы были совершенно истощены?
Павла Камарина посадили. Его увезли под стражей в райцентр – в Кабанск. Одни шептались, что на участке его бригады на поле колхозники намеренно оставили в неприметном логу колоски пшеницы, чтобы ночью сжать их для себя, да конный объездчик обнаружил. В Тимлюе при слове «объездчик» у всякого жителя сердце уходило в пятки. Другие уверяли, что добрый бригадир передал жестоко голодавшей семье погибшего солдата Рженева котелок зерна. А может, было первое и второе. Валя не знала, что и думать.
