Однако, правнучка ссыльных казаков-повстанцев, она была настырной. Она вспомнила, что в Улан-Удэ у Павла есть знакомый – прокурор Воронцов. После фронта, ранения, госпиталя и всех тревог у Павла вскоре по возвращении домой открылась язва желудка. Районный терапевт дал направление на срочную операцию. Врачи все были на фронте, и только в Улан-Удэ работали воинские госпиталя. Попасть на операцию было почти невозможно. Валя какими-то правдами и неправдами узнала домашний адрес женщины-хирурга. Та жила в бараке на Шмидта. Валя принесла туда на своей горбушке полмешка отборной мороженой рыбы, привезенной на поезде. Хирург, конечно же, была почти на круглосуточной работе, – а за домом смотрели ее исхудалые, страдающие от истощения дети. Валя сказала им: «Придет мать домой, скажите ей, что рыбу привезли из Тимлюя. Бригадир Павел Камарин нуждается в срочной операции язвы желудка. Он по тяжелому ранению вернулся с фронта». Ребятишки рассказали матери, откуда рыба. Хирург похлопотала, и Павлу нашлось место в палате с самим прокурором Воронцовым. Они разговорились и даже подружились. Ведь колхозник Павел был начитанным, речь у него была правильная, грамотная. А история его ранения и спасения на фронте вообще потрясла прокурора. На удачу, в августе сорок шестого Воронцов посетил Кабанский район. Не преминул он заехать в гости к Павлу и даже стал крестным у новорожденной Сони.
Вспомнив про Воронцова, Валя испытала восторг и прилив сил. Казачий дух таков, что ему только препятствия подавай. Не откладывая свой замысел ни на минуту, она позвала среднего брата Павла – Василия. Тот явился незамедлительно и забил полуторамесячного молочного поросенка, которому, следовательно, не было суждено стать надежей семьи – матерым боровом. Молочного, то есть сосунка, не знавшего другой пищи, кроме молока матери-свиньи. Таких до революции подавали на праздничный стол.
Пока Василий забивал и потрошил, хитроумная сноха протапливала жористый зев русской печи. Поросенок был запечен так, что слюнки потекли. Глаза у Вали горько слезились от дыма и жара, исходящих от выметенных пихтовым помелом углей печного пода. Она уложила еще горячего поросенка в вощеную бумагу и в походную суму, спешно села на полустанке за улицей Партизанской на проходящую мотаню и отправилась в Улан-Удэ. День догорал, а прокурор Воронцов получил в подарок свежеиспеченного поросенка. Прокуроры тоже тогда голодали.
На другой день Павел Камарин с дознавателем сидели у Воронцова в кабинете. В папке у дознавателя лежал листочек филькиной грамоты полевого объездчика.
– Ты знаешь, кого ты подвергаешь подозрению? – спросил дознавателя Воронцов так сурово, что тот заробел. – Ты пытаешься оскорбить честь героя войны, отстоявшего нашу мать-Москву от фашистского зверя. Докладывай!
– Товарищ прокурор, – залепетал недоедающий и голодающий, как все, дознаватель, – колоски объездчик обнаружил на участке поля, вверенного зерноводческому звену бригады Павла Камарина.
– Где теперь эти колоски, Камарин Павел?
– Дожали, недогляд был. Я в это время был на море. – Павел говорил смело, хотя и не знал про поросенка.
– И что, товарищ дознаватель, вы на это скажете?
– Дело находится на стадии проверки, пока трудно делать выводы…
– Вот, товарищ дознаватель, что я вижу. Дело еще не дошло до стадии проверки. Это навет объездчика, желающего схлопотать премийку.
– Так что, объездчика арестовать? – Дознаватель попытался угодить прокурору.
Тот взглянул на несчастного служаку в бешенстве. Все-таки поросенок был объеденье.
– Понимаете, товарищ дознаватель, есть такая русская пословица: не рой другому яму, сам в нее попадешь.
– Так точно, товарищ прокурор, понял! Дело рассыпалось за отсутствием состава преступления.
– Рассыпалось, – подвел итог Воронцов. – У нас в Бурят-Монголии люди отличные. Беречь нужно каждого пуще золота. Ступайте, товарищ дознаватель, а Павел Камарин останется у меня для суровой беседы. Я позвоню в Тимлюй и потребую у председателя колхоза, чтобы он снял недоглядчика с бригадирской должности.
Дознаватель сгреб папку громадными своими лапищами. Вид его наводил панику на простых смертных, но только на простых. Отдал честь прокурору и покинул кабинет.
Воронцов, улыбаясь, обратился к Камарину:
– Ну что, Паша, придется твоему председателю тебя из бригадиров уволить для острастки.
– Худшего ждал, товарищ прокурор!
Павел не выдавал знакомства и дружбы, хотя в кабинете никого и не было. А какой запах свободы был за окном! Запах ветреного серого дня в дождевых тучах.
– Какие дела у нас, Паша, суровые, – продолжил Воронцов. – Неурожай по всему зерновому фронту. А тут еще надо помогать народному Китаю и освобожденным от фашизма странам Европы. Там страсть что творится. Разруха. Рабочий класс надо накормить, чтобы он построил новые города-сады… Скажи мне, Паша, чего не хватает твоему колхозу для наилучшей работы? Может, я чем помогу?
