Сорок шестой год в Тимлюе был хуже сорок пятого. Сначала было ликование, надежда: «Победа близко, победа! Победили!» В сорок шестом же почти в каждый тимлюйский дом заглядывала беда. Как ни грозило Павлу Камарину лет на десять оказаться в заключении – обошлось. Но все же что-то ходило рядом нежданное, мрачное, искало жертв.
В один из просторных осенних дней, когда сквозь оголившиеся ветви проглядывают далекие дали, дедушка Петр принес из амбара свинцовые грузила-цилиндрики, двести штук. Витя пересчитал их. Потом дедушка сказал внуку, что не может найти прошлогоднее жердье. Он собирался с дочерью плести рыболовные сети на продажу или в обмен на продукты. Каждую осень они с Валей плели сети, едва закончатся огородные и полевые работы и обмолот зерна, наступят хрустальные, звенящие дни позднего октября. Витя походил, поискал жерди, не нашел – наверное, отец использовал их где-то в хозяйстве. Дедушка сказал, что пойдет тогда в лес срубит пару сушин под основу для вязки сетей. Как ни хотел внук идти с ним – нельзя было. Надо качать в зыбке сестренку Соню. Они присматривали за ней вдвоем с дедушкой. Вите сильно фартило, дедушка с охотой оставался у зыбки: болели обмороженные на Гражданской войне ноги. Дедушка говорил, что в одиночку перешел лед Байкала и обморозил их.
Но дело тогда было не совсем так. С отступающими каппелевскими войсками унтер-офицер Петр Семенович Федосеев вышел на байкальское село Большое Голоустное. Местные отказались вести белых через лед на Мысовую. Дело белых проигрывало, население не рисковало иметь дело с теми, кто терпит поражение. Петр Семенович, спасая товарищей, вызвался быть проводником сам и повел первых – Ижевскую дивизию. Зимник был знаком ему с детских лет. Было это одиннадцатого февраля двадцатого года, и ходу было сорок пять километров по гладкому и скользкому льду. Лошади падали и гибли, и офицеры тащили орудия и снаряжение на себе. Многие были с семьями – женщинами и детьми, в тылу на растерзание красным их оставлять было нельзя. Шли ижевцы пятнадцать часов. Петру Семеновичу было около пятидесяти лет, за почти тридцатилетнюю воинскую службу его ноги были сбиты, а тут еще и отморожены. Он едва стоял и отпросился отлежаться к мысовскому старому фронтовому товарищу. Руководитель отступления генерал Сергей Войцеховский наградил унтер-офицера Петра Федосеева его последним, четвертым, золотым Георгиевским крестом первой степени – за верность службе и указание верной ледовой дороги. Офицеры горячо благодарили спасителя и яркими, воспламененными страданиями глазами глядели на него – худые, изможденные, с ввалившимися щеками, но в ладно и строго пригнанном обмундировании, при саблях и морских кортиках. Это был цвет русской армии, последние дворяне Великороссии. Каппелевские отряды в тридцать пять тысяч человек ушли дальше пробиваться сквозь мрак и лед отступления. В Мысовую с лихим гиканьем вошли мстители – красные…
– Давно в лесочке не был, подышу лесным воздухом, – сказал дед Петр внуку мечтательно. – Пройдет года два, тебе, Витя, будет девять лет. Я наточу тебе вот этот свой походный топорик, ты пойдешь с ним в лес и сам нарубишь жердей. Мы с тобой вдвоем будем плести сети. Я тебя научу. Соню посадим в коробушку, дадим ей тряпочных куколок. Она будет ворковать над ними и на нас поглядывать. Осень будет такая же теплая и прозрачная, как в нонешний денек.
Дедушка испил воды, надел поношенные мягкие ичиги и затянул на них кожаные ремешки, надел суконный картуз и пошел из избы, перекрестившись на старинную икону Николая-угодника, которой еще покойную его жену Анну мать благословляла перед их свадьбой.
Витя остался у зыбки читать взятые в сельской библиотеке поучительные детские рассказы Льва Толстого с картинками да Соню качать. Зыбка висела на потолочном крюке недалеко от печки, в самом видном и теплом месте. Мать, заводила ли квашню, варила ли уху или просто топила печь, всегда видела зыбку и младенца в ней перед собой. А когда-то на этом же месте в этой же зыбке лежал Витя. Мать была совсем молодая, и никто тогда еще не знал, что скоро война. На зыбку и страницы книги свет падал из окна, выходящего на угол бани и сад с последними осенними цветами – астрами.
Дед Петр пересек отдыхающую пашню, Всемирное поле. Комья суглинистой земли и стерня, проклюнувшаяся зеленая трава – все было полно безмятежной и бессознательной жизни. Стрекотали поздние кузнечики, стояли у норок суслики, следя за тенью невысоко парящего коршуна, перелетали с куста на куст зуйки. Поле было холмистым, а кое-где в провалах межхолмий образовались прудики-логушки, обрастая кустами. Дед Петр вошел в лес с облетевшими ольхой да березой, с красными гроздями рябины и темной хвоей сосен. В Тимлюе хвойные как-то особенно дремучи и темны.
