Если пойти далеко, горы начнут повышаться, за ними обнаружатся белые гольцы обширной горной страны. Дед Петр шел и шел тропинкой, он знал, где есть гущина осин и всегда найдутся иссыхающие стволы, которые ему можно проредить. Этой тропинкой можно дойти до места, где был бой белых с красными, как раз в то время, когда Петр Семенович отлеживался в Мысовой. Тимлюйцы находят в лесу оброненные раненными винтовки и патроны к ним. Сейчас старый унтер совсем не вспоминал давнее, он наслаждался покоем, отсутствием заботы и нужды. Одно местечко показалось ему до того прелестным, что он решил отдохнуть. А поскольку не было у него рядом товарища для сочувствия и разговора, он расчистил место и запалил небольшой костерок. Дымок медленно поднимался к небу, смолистые сосновые и еловые коряжины постреливали искрами, старик уснул.
И лучше было бы ему никогда больше не просыпаться. Огонь побежал в гору, подзуживаемый легким игривым ветерком, потом кинулся к сухой извившейся кокоре, потом к высохшей гриве папоротников и хвощей. Петр Семенович проснулся, когда участок соток в шестьдесят был охвачен пламенем. Он снял куртейку, стал сбивать ею пламя и топтать его языки ичигами, он кидался от места к месту, обгорая. Прибежали мужики с лопатами и топорами, созванные заметившим огонь объездчиком. Мужиков становилось все больше и больше, весь Тимлюй бежал к пожару кто с чем. Наконец кто-то хватился: где же старик? Старик-то весь обгорел! На коня, на коня его, домой!
Старика сразу найти не могли. Он уже догадался, что его отдадут под суд, и первым порывом его было бежать, сгнить где-нибудь, чтобы не нашли только.
Однако объездчик увидел его. Матюгаясь, посадил Петра Семеновича позади себя, впереди страшно было бы ему смотреть на обгоревшие, изъязвленные пламенем ноги. Велел старику за него держаться и привез домой.
Когда прошла горячка огненного боя, дикая всеохватная боль пронизала все тело деда Петра, достала потрясенный содеянным мозг и воспалившуюся печень.
– Под суд пойдешь, – прохрипел объездчик.
Витя сказал прибежавшей с колхозных работ матери, что дедушка ушел в лес по жерди и что хорошо бы не туда, где заполыхало. Валя в избе кормила грудью Соню, и тут стукнула заложка, во двор вошел конь с объездчиком, и объездчик стащил с крупа обмякшее тело дедушки с обгоревшими красными ногами и телом почти до самого пояса. На ступнях кожи вовсе не было. Дедушка вскрикнул и упал. Мать сунула Вите закричавшую от возмущения Соню и выскочила во двор к отцу.
– Валька, что я наделал, – сказал полуобморочно отец. – Засудят, корову отнимут за ущерб лесу. Я пополз в предбанник, дай воды испить.
– Тятя, тятя, что же делать мне? Побегу за фельдшером, – причитала Валя, с ужасом глядя на отца.
Но фельдшер явился сам. Его вызвал объездчик, чтобы скорей отдать пожогщика под суд.
– Ожог от третьей А до третьей Б степени, – сказал он. – Понадобится срочная ампутация ног. На пораженные участки попали пыль и грязь. Вторая степень ожогового шока. Для второй степени характерны чувство озноба, тошноты и жажды.
– Что делать, что? – закричала Валя.
– Режь чистую простыню, – приказал фельдшер. – Я взял мазь Вишневского. Обработаем пораженные поверхности и забинтуем. А утром вези отца в город. На чем хошь. В данном случае я не имею права вызвать карету скорой помощи.
Фельдшер имел в виду, что не может вызвать скорую помощь к поджигателю леса. Вот она, народная власть! Она не для всего народа. В условиях нищеты и нехватки всего эта власть – для избранных.
Огонь между тем потушили, хотя и не могли использовать воду. Конь, запряженный в тележку с противопожарной бочкой воды, пришел. Мужики обливали себя водой из ведра, бросались к горящему лесу и закидывали пламя землей, ограждали ему ход лежащими всюду горными валунами. Недоедающие, полуголодные, они бились за спасение леса на одном нервном напряжении.
– Тятенька, потерпи, – умоляла отца Валя. – Паша вернется с пожара и повезет тебя в город. Отдадим корову, свинью – всё отдадим, только ты, тятенька, поправляйся.
– Я терплю, терплю, – глухо говорил отец. – Иди занимайся дитями. Завари мне богородской травы побольше. Внука Витьку ко мне не отправляй. Нечего ему смотреть. Валька, я нечаянно пустил огонь. Устал и уснул у костра. А огонь пошел.
Наступили сумерки недлинного осеннего дня. Павел вернулся с пожара верхом на кобыле чуть живой. Он не произнес ни слова и ни о чем не спросил. Сходил к тестю в предбанник. Хотел перенести его в дом, но тот сказал, что будет лежать в предбаннике на лавке, надо только укрыть его дохой. Просил воды. Петру Семеновичу смертельно хотелось попить молока, но не посмел он просить о таком. Стакан молока Вите, остальное сдается в колхоз. У первоклассника-внука до сих пор не выпал ни один молочный зуб, ему очень не хватает питания.
Валя сидела у отца перед сном. Он быстро прогнал ее, слишком было невмоготу, всего колотило. Попросил принести керосинку и затеплить огонь.
