Когда старик понял, что в избе все уснули, он сполз с лавки и открыл свой сундучок. Достал оттуда старинную тетрадку со служебными записями, вырвал чистый листочек, нашел химический карандаш. Он принял решение, и на душе было спокойно, хотелось, чтобы так душа чувствовала себя отныне всегда. Петр Семенович закрыл сундучок и, используя его крышку вместо столешницы, написал письмо.
«Дорогие дочь Валентина, зять Павел, внуки Виктор и Софья и все мои родные! Прошу простить меня. Солдат сам распоряжается своей жизнью. Не хочу, чтобы меня завинили, а у зятя последнюю корову увели. Похороните меня с Георгиевским крестом четвертой степени. А остальные отдайте на хранение внуку Виктору. Похороните меня в Творогове рядом с моими – женой, дочерью Агапой, родителями. Положите простой надгробный камень и не подписывайте его. Прощайте. Петр Маросеев».
Валя проснулась рано, и боль воспоминания о вчерашнем пронзила ее. Главным в ее жизни был порядок, и она подчинилась ему. Умылась и покормила Соню. Девочка спала и пососала грудь сквозь сон, так что не пришлось будить няньку Витю. На печке стоял чугунок с почти горячей водой и вчерашний чай в высоком эмалированном кофейнике. Валя из сеней с холода принесла баночку с молоком на донышке. Забелила чай, – прибайкальские чай без молока не пьют. Потом пошла подоила корову, накормила свинью с вечера сваренными мелкими картошками в мундире. Понукнула корову в стадо, которое уже гнал улицей пастух, сонно мотаясь в седле. Павел не просыпался, мертвецки устав на пожаре.
Валя пошла проведать отца. И скоро они с Павлом уже вытаскивали его из вожжевой петли. Уложили на лавку, накрыли простыней. Они не знали, что вытаскивать нельзя, надо вызвать дознание.
Проснулся Витя в школу и спросил первым делом:
– Как дедушка Петр? Я схожу к нему?
– Иди в школу, – сердито сказала мать, скрывая от него свое состояние. – Проспал, где это видано!
– Проспал, – удивился Витя, быстро умылся и оделся, выпил стакан молока с кусочком черного глинистого хлеба и ушел.
– Валька, Валька, – вдруг опомнился Павел. – А вынимать из петли нельзя было. Надо было сперва вызвать дознание.
– Не жись, а каторга, – сказала Валя. – Никаких-то прав у людей нет. Тятя, тятя! С ним было так ладно в дому…
– Валька, я приведу Лизку-битюговну и поставлю ее во дворе, – решительно сказал Павел и отправился на конный двор.
В его задумке не было ничего рационального. Проснулся древний инстинкт – спрятаться за чем-то большим, веским. Спроси его: «При чем же кобыла?» – он бы не смог ответить. Привел и поставил в ограде огромную рыжую кобылу. Дед Роман знающе говаривал ему, что эта порода называется рейнской. Напоил водой. Кобыла глядела на него большими лиловыми глазами, белая звездочка на лбу имела правильные очертания, по рыжему носу с горбинкой тянулась до губ белая ровная полоска.
Валя вынесла в одеялке дочь, заговорила с ней, наверное, о кобыле.
Они услышали шум мотора и поняли: к ним. Стукнула заложка, залаял Дозорка, все было как всегда.
Во двор вошли дознаватель и врач. Дознаватель хотел спросить: «Где виновник пожога?» Врач хотел опередить его: «Где пострадавший?» Но они увидели Лизку и замерли в удивлении перед ее размерами.
– Павел Калистратович? – Дознаватель удивился не только кобыле, но и тому, что видит бывшего своего подопечного, за которого ему так попало в кабинете прокурора Воронцова. – Я давеча наводил о тебе справки. Мне из органов сообщили, что в Москве два года как лежит твой орден Славы. Обратись за ним через военкомат.
– Так точно, слушаюсь! – ответил Павел. – Однако беда не ходит одна. Тесть мой Петр Семенович, ветеран Германской и Японской войн, вчера неумышленно пожегший лес, преставился в тяжких мучениях.
Павел подал врачу справку фельдшера.
– Какие тяжелые ожоги! – сказал врач, пожилой и с утра уже усталый, сказал, чтобы страшный на лицо дознаватель осознал случившуюся трагедию. – Никому не пожелаешь такого диагноза.
Павел повел непрошеных гостей к бане. Слева перед ее окнами был старинный, прошлого, девятнадцатого века летне-осенний загон для скота с дощатым навесом от дождя. Здесь корова ходила всю минувшую ночь, вздыхая и жуя сено.
Врач не пустил дознавателя первым. Врач был вернувшийся с войны фронтовик, он не любил дознание и следствие. Он, склоняя голову перед низким дверным проемом предбанника, вошел в его полутьму и зажег трофейный немецкий фонарик. Сначала он увидел фиолетовые поздние астры, трогательно положенные в изголовье усопшего. Потом он снял простыню и обнаружил следы удушения. И облизанные пожаром ноги. Снова закрыл лицо и тело простыней и вышел.
– Действительно, Петр Семенович Маросеев, к которому я приехал для оказания медицинской помощи, усоп в тяжких мучениях, – сказал дознавателю. – Я выпишу справку для похорон.
– Тятя просил похоронить его на родине в Творогове. Выпишите разрешение на провоз тела, пожалуйста, – обратилась к приехавшим подошедшая Валя.
