Она стояла строгая, прямая, без слез в карих печальных глазах, в выходном шерстяном платке бордового цвета и выцветшей плюшевой курме, из-под которой виднелся ситцевый цветной запон, прикрывающий подол сатинового серого платья. Ноги в заплатанных ичигах стыли на холоде. «Как бедны и несчастны у нас люди», – вспомнил врач и отвернулся, будто хотел посмотреть на кобылу. Олигтой, Лиза, топталась за спинами людей, тактично подавая голос. Ей очень хотелось на камаринский большой огород, полакомиться ботвой и редкой зеленой травкой теплого в этом году предзимья.
– Пойду посмотрю на усопшего, – сказал дознаватель, протягивая руку за понравившимся ему чужим фонариком.
Врач строго посмотрел в его стальные глаза, передавая этот предмет. Дознаватель, которому пришлось склониться еще больше, чтобы попасть внутрь закутка, долго был там, первым делом по-детски изучив занятный фонарик. С трепетом его ожидали Валя и Павел. Врач выказывал безразличие.
– А он не удушен, а? – тихо и без нажима спросил его, наконец выбравшись и возвращая фонарик, дознаватель.
– Несчастный старик умер в страшных мучениях, – строго напомнил врач. – Не пожелаешь никому так страдать.
– Точно так, – неохотно согласился дознаватель. – Не пожелаешь. Полагаюсь на ваше мнение.
Вот как перевоспитал его однажды прокурор Воронцов. Как тут не вспомнить добром запеченного Валентиной Петровной Камариной молочного поросеночка!
Вечером после тяжелой работы и бедного ужина, в потемках, соседи-мужики сколотили из сосновых досок гроб. На другой день проститься со сватом пришел один бестолковый дед Калина. Но гроб Павел уже увез, не взяв в скорбный путь жену с младенцем и маленького сына. На холодном рассвете Павел увез гроб с телом старого солдата на старинный твороговский погост. Про то, что его самого, по словам дознавателя, наградили орденом Славы, он и не вспомнил.
Кударинская степь, по которой он ехал, была по-осеннему пуста, тиха и прозрачна. Тощий конь тащил по ее еле приметной в будыльях сухих трав старинной дороге старую кургузую телегу с сутулящимся невеселым крестьянином и длинным гробовым ящиком. Какой век, какое время на дворе, невозможно было бы определить при виде этой печальной картины.
Витя убежал в школу к восьми утра, Калина же не уходил. Он не решался подняться по крыльцу в чистую избу, а сидел во дворе на сосновой смолистой чурке и вздыхал. Валя завернула дочь в одеялко и вышла к нему. Всегда лучше, когда дети рождаются на осень и зиму, когда меньше, а потом совсем нет полевых работ.
– Какие же все вы люди, Валентина, что проститься со сватом не дали! – воскликнул Калина простуженным сиплым голосом.
– Тятя неважно выглядел, мучился сильно, – стала говорить Валя. – Его врач осмотрел, а больше мы никому его лица не открыли.
– А я чо? Браво выгляжу? Не мучаюсь? – не понял ее свекор. – Дома у меня нет. Скитаюсь и сплю под кустом. Сам вот эту избу строил с тятенькой Афанасием Александровичем, а ты меня в ея не пускашь.
– Да я как не пускаю? Сами не йдете, тятя. Пойдемте, чай пить будем. У меня самовар еще горячий. Новопреставленного раба Божьего Петра рано поминать, еще не погребен. Я как же вас не пускаю? Вы сами к дочери Акулине ушли обретаться.
– А вот так и ушел, что милее всех на свете мне стал куст волчьей ягоды. Помотрю, однаха, каково сын мой меньшой Паня живет.
Крякая, дед Калина взошел по крыльцу, в избе снял с головы валяную драную шляпу-грешневик. Моду на такие шляпы принесли некогда в Сибирь ямщики. Шляпа деда была невероятно старой. Валя увидела, что всегда скатанные длинные волосы свекра теперь тщательно расчесаны, как и длинная его седая борода. Она пригласила его к столу, освещенному из невысокого садового окна светом серого утра. Невиданное дело, старик перекрестился на темные старинные образа в темном же углу кухни. И снова попрекнул:
– Я потому крящусь, что мне мать, вот в этом самом месте стоя, тое показала, когда был рябенком.
Валя, поглощенная своим горем, не слишком забирала в голову его слова. Она растерянно думала, чем же угостить свекра. В чугунке сварилась картошка, она вытряхнула ее в большую чашку, полила постным маслом, а давно не поливала домашним, они ели без масла, покрошила репчатый лук и посыпала его на картошку. Дала деревянную ложку Павла. Чай у нее был крепкий. В избе стоял сытный и уютный аромат: чай, напариваясь на чугунной плите, через носик проливался, ворча, на раскаленный чугун.
