– Вот, Валентина, – горестно сказал старик, зная, что сноха не донесет на него, – проклятушши коммунисты ограбили народ до нитки. Я энту избу знавал в други времена. Стол ломился от рыбных пярогов и икры омулевой. Смятана и творог и шаньги масляны никогда не проядались. Изюбрятину и козлятину варили большими кусами. Коптили сало полудиких кабанских кабанов. Силен был народ! У меня тута десять рябятенков малых под ногами бегало своих и десять не знаю чиих. Кони в ограде уздечками звякали. За окошком проносились то ходки запряжены, то дрожки, то кибитки. Мужики со всей стяпи Кударинской заходили ко мне с поклоном. Мысовски, и боярски, и посольски за помол муки отдавали мне огроменными омулями, а оймурски, и шерашовски, и дубинински – сяговиной и осятром.
– Я сама помню, – соглашалась с Калиной Валя, – это как при Ленине браво единолично мы жили. Я ребенком была и ни в чем нужи не знала.
– При Ленине-кобенине… – Калина хотел уже заматюгаться, да отчего-то, странное то дело, не стал – под образами сидючи. – Чай у тябя, Валя, скусный. В самый раз такой тябе пить, кормящей матери. У коровы вашей, однаха, молоко жирно, густо.
При напоминании о корове Валя всплакнула, вытирая слезы концом платка. Калина понял, что по отцу она плачет.
– Тятя твой упокоился и счастлив тяперь в покое. А я вот, Валентина, к няму засобирался. Оттого и в избу родову зашел зглянуть на нея напоследок.
– Да что вы говорите, тятя! – Валя руками всплеснула и быстро закачала дочь в зыбке, чтобы она ко всему остальному не разревелась.
– А вот так, Валентина. Сон мне приснился. Тятя Афанасий мне наказал у яво быти. Давай-ка еще мне чаю чашку, да я и пойду.
– Не ходите на улицу после чаю потной. Посидите с нами, тятя. Мой тятя любил зыбку с Сонечкой качать. Покачайте и вы!
– Ну, дева, не бывало у мяня такой свычки, чтобы зыбку качать. Я и малых своих детёв не знал, как и зовут. Выросли, ядва запомнил. Девок до сих пор путаю.
Однако же Калина одним глазом в зыбку покосился. Соня гулила и улыбалась.
– Глаза серы, а у мяня голубы. И у Пахи голубы. У тебя кари. На кого находит унучка? Да чо пусты разговоры говорить, пойду ко смертному часу изготавляться. Пахе изба досталась, пусть век мяня поминат. А прочим сыновьям одне матюги достались.
Изба не была перегорожена, ее нутро было единым, и местонахождение предметов обихода и мебели определялось большой выбеленной печью. Стоящему у входной двери с высоким порогом не был виден кут слева от печи и спаленное место за ней. Калина медленно и усмешливо оглядел все, что видно от высокого родного порога, надел ямщицкую валяную шляпу. Снял, перекрестился на образа, снова надел и ушел молчком. Валя не посмела его задерживать. В Тимлюе говорят «задярживать». Часто употребляют «я»: «Тямлюй», «мябяля», «крящёный».
Старик побрел в сторону полотна железной дороги. Он свое время давно уже проводил в блужданиях вокруг да около. Иногда шел на полустанок и сидел там на скамеечке, провожая дальние поезда. В свое время он бывал в Верхнеудинске и Иркутске, и теперь с мечтательной печалью, вообще свойственной тимлюйцам, смотрел вслед уходящим пассажирским составам. Брат его родной Никифор после Гражданской был начальником Мондинской таможни, и Калина другой раз жалел, что потомственные мельницы когда-то слишком самого его привязали к Тимлюю.
Но и сделали его более-менее свободным, принося приличный достаток. Калина не утруждал себя слежением за порядком на мельницах. А там иногда что-то ломалось, отваливалось, чинилось абы как или вовсе нет. Шествуя к ним, четыре их было, Калина с удовлетворением прислушивался к их живой речи. Мельницы вразнобой выговаривали: «Камарята косоруки, камарята косоруки». Их выговор Калина воспринимал как сродственность: мельницы такие же язвы, как он сам. И не пошевелятся, чтобы что-то в себе поправить.
Он постоянно шастал из одного конца реки Темлюй, а потом речки Тимлюйки в другой. С одного конца речка ныряла под железнодорожный каменный мост, устой цивилизации, с другого конца выходила из темного горного распадка и разливалась в мельничную плотину. На выходе ее было таинственно и дремуче, там было начало начал, дух предков.
Сейчас Калина по полевой дороге дошел до старого Николаевского моста. Считалось, что мост назван так в честь шествия по нему наследника-цесаревича Николая, хотя, может быть, его сколачивали плотники-артельщики под командой Кольки Дрищева. Во всяком случае, теперь мост был безымянным, чтобы не вспоминался последний всея Руси царь Николай. На мосту были надломлены поручни, и это тоже принесло Калине удовлетворение. Он считал, что жизнь не налаживается, а продолжает рушиться, только по-новому, и непочиненные перила были тому доказательством.
