Калина с удовольствием спел эту частушку и заметил, как у него перехватывает горло. Надо отправить Акульку к Арчку, чтобы он дал какую-никакую лекарственную травку. А может, и не надо, пора отправляться в мир иной. Надо только не встретиться там с женой Дарьей. Она частенько пеняла мужу на его строптивость. «Мне бы лучше попасть туды, где древние греки, – думал Калина, испытывая то сильный жар, то тряский озноб, – они велики были вольники, я бы стал бурмулить с Зеноном-каталептиком, считавшим, однаха, врагом ума спешку и поспешность». В детстве Калины церковно-приходской школы в Тимлюе еще не было, его обучал дьячок, любитель греческой премудрости. Он объяснил ученику посредством цитат из Зенона, почему повторение – мать учения, советовал учиться дальше, но преподнесенный дьячком урок сельский парнишка понял слишком буквально, как превосходство язвить и бездельничать, из древних же греков впечатлился больше всего неряхой Диогеном. Рыбак рыбака видит издалека. Зенон с Крита тоже запомнился. Еще бы, он ввел в школярский оборот термин «логика», подсказывающий, какой путь самый короткий. Это оказалось важно в детной семье, какая впоследствии образовалась у Калины. Из отпрысков отец запоминал лишь тех, кто дожил до десяти лет, может подать сапоги или найти невесть где брошенный кнут. При всем этом имел стратегию. Вот Степаниде не разрешал выйти за того, с кем она теперь мыкается. А когда неудачно выдал Евдоху за нелюбимого Егоршу, то вскорости и велел ей собираться обратно домой.
Калина снова стал перебирать односельчан, и оказывалось, что в каждом доме лишились сыновей, героически павших на фронте. Где уж людям до Калины! Помрет, они и не встрепенутся! Может, не помирать? Однако хотелось до озноба. Год голодный, так хоть одним бесполезным едоком будет меньше.
Калина в своих размышлениях забылся и даже вздрогнул, когда порог переступила дочь. Акулина отчего-то сызмала рядилась во все черное. Может, оттого молва судила ей быть колдовкой.
– Акулька, у мяня циклопедия, – сказал Калина капризно.
Акулина поняла все верно.
– Остудился на вятру? Поднялась тямпяратура? Счас завяду тебе бадейку брусничного морсу.
Дочь открыла тяжелую крышку подполья и полезла в него за ягодой. Отец подумал, что надо бы позвать Паху, да тот повез в Творогово гроб с покойником Петром. Акулькин постный вид сам по себе поднимает болезненность. К кому бы из детей перебраться помирать? К Пахе неудобно, тот и без него сыт случившимся в его дому несчастьем.
– В баню, в баню! – закричал Калина.
Дочь поднялась из подполья и уставилась на него.
– С Дуськой топите мне баню, и пусть Пашка мяня обмоет.
– Чего это – «обмоет»? Не покойник, чай. Паша еще не вярнулся из Творогова. Завтре буди с утра.
– Вот завтре и баню топите.
– В баню няльзя с таким воспалением, тятя!
– Слушайся, дщерь, отца – и будяшь любезна Богу.
Акулина молча воздохнула с надеждой, что завтра отец передумает.
Но он не передумал. На другой день у него в гостях был Арчок. Он принес траву курильский чай, сам заварил ее, вскипятив самовар. В большой избе никого больше не было, вся Акулинина семья была на отработке трудодней. Арчок объяснил старику, почему не следует мыться в бане: на чистое тело больше заразы налипнет, а старая зараза, коли сидит на теле, новую не пустит.
– Запомни, Калина, зараза к заразе не пристает, – выразил Арчок свою любимую философскую мысль.
– Пойдешь домой, Иван, позови ко мне сына Павла. Я постановил с ём мыться. Вечор мои девки воды натаскали. Запоминать мне что бы то ни было поздно. Отец мяня к сябе призвал, и я к яму явиться готов. Надо только чисто исподне надеть. Мне отец сказал: «Сивка-бурка, вещая каурка, стань прядо мой, как лист пряд травой». Сивка-бурка – это я, сив волосьми и бур своей дикошаростью.
Ивану Арчку осталось покориться старому неслуху. Павел явился с узелком чистого исподнего и двумя полотенцами. Были осенние ветренные потемки, мыться в бане было блажью еще и потому, что приходилось беречь керосин. Однако у Калины ни с того ни с сего вдруг обнаружился запасец. Земля прибайкальская богата: у людей всё коммунисты поотнимут, а у них вдруг и опять всё в заводе.
Жена Валентина собрала в баню на двоих, полагая, что у богатея былых времен Калины приличного исподнего давно не водится. И точно: добротная одежа у него лежала только в смертном узелке.
– Я, Паха, скоро травой стану, – зашептал он сыну в бане, разоблачившись и сверкая рослым голым белым телом при таинственном масляном свете керосинки. – Ветер семя травы везде разносит. Ты пойдешь косить своей корове, будешь резать траву острым лезвиём, а это я буду тябе покоряться. Это я при жизни был непокорный, няряха и болтун. Ты будешь косить траву и чуять, что я рядом. Обярнешься: нетути. А целый стог за спиной. Это и есть я в новом покорном обличье.
Сказал, и нечаянные слезы покатились из глаз: ослаб, была высокая температура. Павел в первый раз увидел у отца слезы и сам вдруг заплакал:
– Тятянька, не помирай!
