К тому же рядовые советские люди, а колхозники особенно, не имели никаких накоплений, которые могли бы помочь пережить голодную пору. Денежная масса изымалась через обязательную покупку облигаций – государственного займа: сначала на довоенные стройки, потом на военные нужды, а после войны, соответственно, «на восстановление народного хозяйства». Красивые это были картинки – облигации! Колхозники покупали их каждый лично, а потом непременно брались «займы» еще и с колхозов. Им красивые картинки при этом не выдавали.
Хлеб пекли с сомнительными примесями, составляющими почти половину в каждой буханке. При этом те, кто обирал сельчан и доводил их до голода и предельной нищеты, особым разумением хозяйствования не сподоблялись: много зерна по разгильдяйству сгнивало на худых складах и под снегом. Зерно поставлялось во Францию, Болгарию, Румынию, Польшу, Чехословакию, Восточный Берлин, Китай и другие страны. Люди жили в землянках и бараках, едва имели что надеть.
Символом катастрофического года стал упавший в феврале стотонный Сихотэ-Алинский метеорит. Его падение с воем и необычной окраской атмосферы показалось ядерной атакой. По стране поползли слухи о невероятном. Летом того же года американцы заговорили о падении инопланетного корабля-тарелки. Но большинству народа было не до фантазий.
Витя Камарин считал, что в сорок седьмом году семью спасла корова. Дедушка Петр обдуманно ушел из жизни, чтобы не отняли ее за пожог леса. Молоко и простокваша были. Картошка кончалась весной, ее остатки берегли для посадки. Резали и сажали в землю картофельные глазки. В Тимлюе коров было мало, в зиму многие пали, и маленькие дети в семьях без коровы тогда не выживали. Весной молодая крапива была нарасхват, до взрослого растения она не вырастала. Где в семьях были дети-подростки, они собирали ягоды и грибы, но это с конца июня.
Валентина Петровна Камарина из всего года запомнила только пару дней. Сельчане были так забиты обстоятельствами жизни, что нечего было откладывать в памяти, да и не хотелось. Осенью Валя побывала в Творогове на годовщине отца, кланялась в пояс безымянному степному камню на его могиле. Останавливалась она тогда в доме племянницы Нины, учительницы начальной школы. Нина была старшей у погибшего на войне отца, Валиного брата Михаила Петровича Маросеева. Твороговские жили лучше тимлюйских. Дети там сызмала удочками ловили на Селенге, протекавшей рядом, сорожину, да и Байкал подступал близко. В Творогове было куда лучше с покосами, коровы питались ладно. Зимой удавалось наморозить молока, пока коровы не ушли взапуски. Телята после рождения не погибали.
В Творогове стоял закрытым высокий белокаменный храм Казанской Божьей Матери, напоминающий о былой состоятельности села и сельчан. Жили они теперь очень замкнуто, почти не общались, уберегая друг от друга тайны выживания. В Творогово Валя приехала со своими варенными в мундире картошками и буханкой хлеба, бутылью молока, горько думая дорогой на тряской колхозной телеге: «Вот до чего дожили!». Нине она рассказала:
– Нина, а я ведь летом чуть с голоду не померла.
Нина дивилась. В городе она окончила педучилище, полюбила картинки с советской символикой. Она рисовала на уроках со своими учениками лучистое солнце, красные звезды, красные флаги, обильные колосья пшеницы, широкое синее море, белых чаек над ним. Замуж вышла удачно: ее муж стал капитаном научного исследовательского катера, украдкой привозил домой омулей.
– Неужели такое возможно при нашей народной советской власти? Умереть с голоду? Тетя Валя!
