– Вот слушай, Нина. Был август, середа, нас каждый день посылали пропалывать пшеницу. Прошли дожди, и высокий поднялся осот. Он больно ранил руки своими колючками, и выдирать его из земли было тяжко. От голода у нас темнело в глазах, кружилась голова. Среди нас была одна бездетная. Когда наступало время обеда, она доставала из узелка картошку, рыбу, соль и ела. А мы смотрели на нее. Когда она заканчивала есть, мы поднимались и снова брались за прополку. Наступил день, когда я поняла, что умираю. Все дни мы изнывали от жары, а тут стало по-зимнему студено. Меня трясло. Я сказала: «Помираю от голода. Пойду домой помирать, чтобы вам не тащить меня мертвую». В бреду дошла до дома. Поднялась в избу. А там по полу ползает голодная Соня, и Витя, подперев щечку кулачком и насупившись, смотрит за ней с детского стульчика. Ноги у меня подкосились, я упала на пол, и Соня поползла ко мне сосать титю. Молока не было, мне было больно от ее зубок. Из последних сил я сказала Вите (ему днем раньше исполнилось восемь лет), что умираю и чтобы он искал отца. Счастье, что Павел не был в отъезде. Витя нашел отца. Тот на колхозный склад. Старик-кладовщик Иван Иннокентьевич отпустил под запись стакан кукурузной муки. Павел пришел и увидел меня на полу без сил. На плите у нас был в чугунке кипяток, чтобы дети пили кипяченую воду. Павел кипятком заварил мне блюдечко кукурузной затирушки и посадил меня за стол. А сам ушел работать дальше. Я подождала, чтобы затирушка чуть приостыла. Я вдыхала ее сытный запах. Только поднесла ложечку ко рту, как дверь растворилась, и заходит соседка, Савиновская. «Валя, дай мне ложечку кашицы, я помираю». Я взяла блюдечко, положила ложку затирушки со своего. Она съела, облизала блюдечко, сказала «спасибо» и ушла. А я съела всё. Ожила, раскраснелась, захохотала и снова пошла на поле работа́ть.
– А Вите? – спросила Нина. – Что, не дала ты, тетя Валя, затирушки?!
– Мне надо было работа́ть. Что мне бы сказали потом люди? Что я обманула, будто умираю, ушла с работы. А сама не умерла.
– Ой, тетя Валя, мы лучше живем, – закачала головой Нина. – С хлебом беда, а рыба быват. Саранки копам. Дедушка Петр, царство ему небесное, был бы у вас жив, так хоть бы к нам приехал. А как здоровье свекра Калины Афанасьевича?
– Нина, Нина, – горестно покачала головой Валя. – Мы так редко теперь друг у дружки бывам, что ты и не знашь. Калина вскорости после тяти помер. В декабре год будет.
– Ой-ой, тетя Валя, – пособолезновала Нина. – У нас-то сколько стариков один за другим ушло. Войну-то держались, надежой жили на Победу.
– Нина, я тебе расскажу, как дедушка Калина сына Павла с того света доставал. Вот в сентябре нонешнем это было. Павел спит, и снится ему отец, и отец говорит: «Паха, привязи на мою могилу жернов с моих мельниц». Павел утром мне говорит: «Вот тятя снился, просил жернов на могилу ему везти». Запряг коня в телегу и поехал на работу. Конь в ночи у нас стоял. Вот снова ночь. Вот Павлу снова снится отец: «Паха, привязи на мою могилу жернов с моих мельниц». Павел просыпатся, мне рассказыват это и снова на работу уезжат. А на третье утро Павел проснулся, запряг коня в телегу и поехал на плотину. Нашел в траве жернов, как-то смог поднять и отвез к отцу на могилу. Тот сниться ему перестал.
Нина дивилась.
– Тетя Валя, это со страху жернов легким показался. Так быват. Со мной такое было. Мой приволок мешок с омулями. Сам ушел по нуже. А я смотрю – за оградой мне это далеко видно: по взгорку конный милиционер едет. Так я со страху мешок этот подняла, и он мне за пушинку показался. Успела спрятать.
В это время у Нины напарилась сорожина на сковородке, и они стали ее есть с тимлюйскими картошками. Твороговские картошки сажали совсем мало. Овощи не сажали совсем. Откуда у них такая привычка харанутская? А потому что они из казаков. Те картошку на Дону и Тереке отродясь не сажали. А пшенице расти в Творогове сыро на заливных селенгинских лугах.
– Нина, – жалобно сказала Валя, – принеси-и-и омулька. До дрожи хочется.
Нина скуповата была. Тут она заалела полным щекастым лицом и пошла из избы до ледника. Ей и самой омулька хотелось, да Валю, тетю родную, было жалко им попотчевать.
Нина принесла посольского омуля, выбрав помельче, напластала его ножиком. Дух омулевый разлился по избе небывалой свежей вкусноты. Нина и Валя наелись омуля с картошкой и сорожиной в придачу, и Валя сказала, довольная:
– До чего, Нина, мы браво в нашей Бурят-Монголии живем! Сытно, привольно, без войны.
– Браво живем, – соглашалась Нина, заваривая чай. – А будем еще бравей жить.
Тут радио, которое они не слушали, а оно что-то медленно и со скрипом динамика говорило, вдруг запело:
Тетя и племянница слушали радио, млея от счастья и гордости за СССР.
