Переезд рядом с селом, народ быстро прибежал. Приехал в кошевке и председатель колхоза. Он распорядился одному конному скакать в правление и просить пригнать гусеничный трактор. Вскоре в облаке снежной пыли показался трактор НАТИ. Тракторист его Теренович с тридцатых годов на тракторах.
Прицепили трос к машине. Но сколько Теренович ни старался, силенок у трактора не хватает. «Надо за Пашкой Камариным послать, пусть он на своей Лизе попытается», – предложил кто-то. Председатель согласился и сам на своей кошевке в село поехал.
Пашка – это мой отец. Он тогда конюшил. Наш Тимлюй всегда лошадьми славился: и рабочими, и рысаками, но особенно возгордились конюхи, когда к ним попала немецкая трофейная кобыла-тяжеловоз Лизка. Ей сшили особую сбрую, сделали огромную телегу и использовали на самых тяжелых работах.
Надел отец на Лизу огромный хомут, взял веревок побольше да потолще, верхом подъехал к переезду. Прицепили к Лизе машину, отец понукнул маленько. Кобыла сначала подергала машину то в одну, то в другую сторону, нашла, куда легче тянуть, крепко поднатужилась – и вывезла ГАЗ-51 на ровное место. «Вот это да!» – ахнул народ.
Теренович плюнул с досады на гусеницы своего «натика», врубил двигатель так, что трактор чуть на дыбы не встал, и, обдав всех черным дымом, укатил.
А отец поволок машину по селу на ферму, чтобы сено сгрузить. Люди за ворота выходят, чтобы посмотреть, как лошадь машину везет. Ребятишек вокруг – как на первомайской демонстрации. Я к отцу на Лизу забрался. И так посижу, и этак.
«Перестань баловаться, – говорит отец, – упадешь». – «Не упаду», – отвечаю я. И как тут упадешь! Спина у Лизы шире деревенской печки, можно лежать и вдоль, и поперек, и наискосок. «Да перестань ты, – рассердился отец. – Не позорь Федора Борисовича, не смеши людей. И так мужику тошно».
Это на меня подействовало. Дядю Федю все любили за то, что мужик он был хороший и ребятишек всегда на машине катал. Нельзя такому человеку испорченное настроение дальше портить.
На ферме сгрузили сено, отвезла Лиза машину в гараж. Потом Федор Борисович долго ее ремонтировал. И я заодно прославился. Осталось у всех в памяти, как я на Лизиной спине выкрутасами занимался. Как весело стало жить!
Но вскоре Витя заболел корью. Болел сильно, корь дала осложнение на ноги. Если отец был дома, он носил сына на руках, есть за стол сажал. А когда отца не оказывалось, матери не хватало сил его нести, и он приползал за стол сам. Так он пятьдесят дней не ходил в школу. Но наверстал потом и снова учился хорошо.
И тут Валя решила крестить его в храме. Тревога за жизнь сына у нее не проходила, и присмотреть за ним мог по-настоящему только Бог. На Седьмое ноября, праздник Революции, колхозники получили немного денег, и Валя отложила их на поездку в город. Ждала только, когда сын совсем оправится от кори.
Первым храмом, возвращенным православным верующим Бурят-Монголии, стала Свято-Вознесенская церковь за рекой Удой по адресу улица Производственная, дом шесть. На совесть комиссаров повлияло чудо Победы в Великой Отечественной войне.
Храм к этому времени стоял полуразрушенный, без дверей, окон и полов. Собранных средств хватило только на скромный ремонт нижнего этажа. В декабре сорок пятого с трудом было возвращено храмовое имущество. Первым настоятелем назначили протоиерея Василия Корнакова. С февраля сорок седьмого вторым священником стал иеромонах Евгений Красноперов. Он и крестил Виктора Камарина девяти лет от роду в дни Рождественского поста с сорок восьмого на сорок девятый год.
Над храмом не возвышались купола и кресты. Маленький Витя в жизни видел только полуразрушенные храмы и не задал матери никаких вопросов. Он не заметил города. От вокзала они долго шли пешком известной матери дорогой, ведь она когда-то жила недалеко от храма. Стояли морозы, и Витя был крепко закутан. Поверх пальтишка на вате мать перевязала его с головы по пояс старой своей заплатанной шалью с подведенным под нее подкладом из мягкой байки. Ичиги у него были на вырост, и в них вошли теплые шерстяные носки. Мальчик шел с трудом, сосредоточенно пробираясь сквозь морозный туман вслед за матерью, несущей тяжелый заплечный мешок со снедью.
Наконец они вошли в тепло храма. Отец Евгений ждал их. Он был предупрежден о приходе крещаемых Любой Камариной, одной из дочерей Александра. Люба давно жила в городе и работала учительницей. Та самая Люба-певунья, что пела печальное «Летят утки и два гуся, мил уехал за Воронеж», когда отец ее отнял у брата Василия его избу. Валя написала Любе письмо, та сходила к батюшке и прислала Вале ответ. Люба не очень-то боялась, что в школе могут узнать о том, что она ходила в церковь. Жила она одиноко, семьи и детей не завела. Пострадать за посещение церкви могла она одна, но у нее был такой острый язык, что от всего бы отвертелась. Люба и готовилась стать крестной Вити. Батюшка был добр и сам стал крестным отцом.
