Мы оставили Жимбажамсу Намжилова в круговороте одного из самых волнующих дней его жизни – он приезжает в Улан-Удэ после взятия Берлина и впервые в жизни видит своего отца Намжила Булатова. Однако у нас на дворе декабрь сорок восьмого года, и остается следовать за сверкающей колесницей времени, обращая лицо вперед, а память к страницам прошлого.
Июнь тысяча девятьсот сорок пятого Жимбажамса провел дома, а потом его вызвали сражаться с милитаристской Японией. Давая капитану отпуск, командиры так и предполагали: тяжелая артиллерия будет перемещена с мест сражений в Западной Европе на восток, в Маньчжоу-Го и Китай, и воин присоединится к своим на вокзале города Улан-Удэ.
Стоял уже сорок восьмой год, а Жимбажамса по-прежнему находился в воинском строю, как и тысячи других советских офицеров, ставших таковыми по нуждам военного времени, не по своему личному замыслу и призванию.
Теперь он майор, служит на Дальнем Востоке. Он увидел чудеса этого края, в первую очередь Тихий океан и Японское море. Водная беспредельность поразила его: это была бескрайняя степь в новом обличье. Она так же волнуется; ветер играет здесь не гибкими травами, а упругими волнами. В минуты покоя степь зовет далеко всякого одинокого, и штиль на море зовет далеко, так как позволяет глазам спокойно сосредоточиться на самой дальней точке схода горизонта. Но вот по водной поверхности начинают гулять пенистые белые барашки, снова напоминая степь и отары… Степь и море – это две глади, которые обнимает горизонт. В степи сухо, на море, понятное дело, очень сыро. Очень скоро эта сырость стала вызывать у Намжилова приступы ярости.
Сначала они стояли дивизионом в три батареи в знаменитой бухте Ольга, посещали источники лечебных минеральных вод. Все до одного артиллеристы дивизиона были ранены на войне, и не по одному разу. Да и питание на фронте всегда оставляет желать лучшего, полевые кухни попадают под обстрелы и гибнут не реже других частей обеспечения. Кому удалось на войне сохранить голову, руки и ноги, тот наверняка не сохранил достаточно здоровыми нервы и желудок.
Бухта Ольга была знаменита не только источниками, но и фортификационными сооружениями дореволюционной поры. Здесь были цинковые пакгаузы, склады для боеприпасов, орудийные дворики и много чего брошенного когда-то на произвол недоброй судьбы. Руины всегда навевают грусть, а она вполне владела артиллеристами-дальневосточниками, для которых бои закончились на высокой ноте напряжения совсем недавно, в ушах еще вибрировали их отзвуки. Японское море, окраинное море Тихого океана, колыхалось своей гигантской массой, вкрадчиво набегая на берег прозрачной задумчивой волной. Природа, мысль о связи природных стихий и чувств человека будят поэзию; тут она является наверняка. Сначала Жимбажамсой Намжиловым овладели поэзия и грусть. И это было не странно для воина, который видел, как гибнут мирные люди, старики, женщины и дети, рушатся здания, стираются в прах города и села, который потерял в битвах своих товарищей.
После бухты Ольга артиллеристы стояли на южном мысу бухты Клоково. Береговые батареи снабжались в конце сороковых палубными пушками Б-13. Намжилова и штаб дивизиона перебросили на реку Кема, где по обеим сторонам еще перед войной строились сооружения под две батареи, необходимые для прикрытия военного аэродрома в поселке Великая Кема. Но вдруг пришел приказ оставить размещение, и майор с товарищами оказался в бухте Зеркальная. Там издавна стояла старая батарея, и ее пушки модернизировались под Б-13, артиллеристы дивизиона стали изучать новые таблицы стрельб, поскольку в сорок восьмом году началось производство пушек третьей серии с измененным устройством досылателя.
Намжилов приходил на океанический берег и говорил сам себе стихами: «Ну что, Индеец Океан, ты видишь Тихий океан». Ему вспоминался полковник, который дал ему это прозвище. Намжилов тем более вспоминал его, что тот был добрым человеком и понял бы младшего по возрасту и званию товарища и сейчас. А ему невыносимо хотелось вернуться домой к родным и делу, которым он увлекся еще школьником, – к конному спорту и коневодству. Он похудел, делался то вспыльчивым, то рассеянным и вялым и ссылался на последствия контузии.
В свободные минуты майор поднимался на высокий травянистый взгорок, оглядывал с него водную даль и снова и снова вспоминал дни отпуска, проведенные дома. Минуло уже три почти года, а те дни стояли перед ним до боли ярко, сражения и походы отступали и тускнели.
«Я твой отец Намжил», – услышал Жимбажамса и попятился от неожиданности. Ему захотелось спрятаться за коня, за ступившего вслед за ним в сад Имагту, настолько он растерялся. Ему захотелось ускакать в чистое поле, чтобы осознать, что же означают слова этого пожилого незнакомого чабана. Но он был человек, мужчина, и, отстранив эти сумбурные импульсивные желания, он овладел собой.
