Жимбажамса сделал шаг вперед. Отец, прежде увидевший, что он попятился, застыл с немым вопросом на обветренном степными ветрами и изрезанном морщинами лице. Оно было точеное, скуластое, будто из-под резца скульптора. Узкие монголоидные глаза отца словно наполняли одну из морщин лица, едва приметно блестя.
Зоригто же Эрдэнеев готов был врезать брату диким самурайским движением ногой по лицу, видя порыв его к постыдному бегству, но сдержался и сел на садовую скамейку потупившись. Он увидел, что Жимбажамса рослый и сильный, что он боевой офицер.
Тут Ульяна Степановна всплеснула руками и воскликнула:
– Радость-то какая! Все встретились! Сын, отец и брат встретились! Как обрадуется мать, когда вернется с работы! И всё-то на них новехонькое – рабочие спецовки новые, а сын – герой Красной Звезды! Или это пижамы?
Ульяна Степановна непременно хотела знать: наряды гостей – это спецовки или больничные пижамы? Ведь она была шитница, ей понравился незнакомый крой и захотелось его изучить.
– Скажите, это пижамы?
Отец за годы забыл русскую речь и внимательно посмотрел на Ульяну Степановну. Жимбажамса и Зоригто сначала пропустили ее слова, показавшиеся им глупыми, мимо ушей. Потом Жимбажамса стал рассматривать Зоригто. Он что, в этой хламиде шел по городу? Что вообще происходит?
– Уважаемая, – сказал Зоригто высокомерно, – подайте нам чаю. Мы подарим вам, как вы выразились, эти спецовки, эти пижамы, только, пожалуйста, подайте нам чай и уйдите!
Жимбажамса заметил, что русская речь Зоригто звучит с каким-то странным акцентом. До него дошло, что эти люди – иностранцы, они прибыли издалека, а может, откуда-то сбежали в чем придется – в этих синих одинаковых хламидах. И теперь отца и брата надо спрятать. С матерью своей воин переписывался часто, она сообщала ему, что квартирная хозяйка Ульяна Степановна очень отзывчивая женщина, научила ее шить на швейной машинке, печь русские пироги, они живут дружно. Нужно было вмешаться.
– Подождите, ахай, подождите, эсэгэ, – сказал наш герой, – слишком быстро вы всё хотите сделать. Эта женщина – квартирная хозяйка, мама говорила, что ей можно доверять во всем. Вы откуда-то бежали? Вам действительно надо переодеться, стать похожими на горожан. Это нужно для вашей безопасности.
– Я не понимаю, – обратился Намжил к Зоригто по-монгольски.
– Я все понял. – Зоригто демонстративно хлопнул в ладоши над головой, как-то не по-советски, и Жимбажамса напрягся. – Я понял, нагасахай! Мы ниоткуда не бежали. Я советский офицер и служил в Маньчжоу-Го, потом в особом районе Китая. Оттуда мы и прибыли.
Жимбажамса посмотрел сначала на Ульяну Степановну, потом на Зоригто, в надежде, что старушка не разгласит услышанное. Какое Маньчжоу-Го, там стоят японцы, какой Китай!
Ульяна Степановна решительно водрузила тяжеленный закипевший самовар на стол и, воспользовавшись тем, что на миг оказалась в центре внимания, сказала:
– Вот что, товарищи мужчины! Я сейчас принесу гостям из Китая переодеться. У меня сестра давно живет в Китае. А вдруг она встречалась вам, – Дарья Степановна Маросеева?
Ульяна Степановна удалилась, а мужчины замерли в молчании. Стало слышно, как жужжат пчелы, забираясь в бело-розовые цветы яблонь, тихонько перебирает их нежно-зелеными молодыми листьями легкий вежливый ветерок.
– Отец, – прервал молчание Жимбажамса, – я дарю вам этого коня, его кличут Имагта.
Он взял Имагту, за его спиной не удержавшегося от соблазна пощипать молодую травку, за узду и подвел к отцу. Тот, погруженный во что-то свое, никому не доступное, медля, взял узду у сына.
– Баярлалаа, – сказал. – Хайн даа. – И, оглядев Имагту опытным взглядом, добавил: – Я расседлаю его. Это германский тракен. Я видел такую породу, когда однажды был с отцом на аукционе в Варшаве. Очень давно это было. Баярлалаа. Хайн даа.
Намжил занялся конем. Расседлать его надо было давно. Намжил развязал торока-ганзага, удерживающие шинель и походный мешок сына, полюбовался на добротную сбрую. Было заметно, что он рад подарку: он оглаживал затвердевшими от работы мозолистыми коричневыми ладонями все, что снимал с Имагты, он гладил его ухоженную шерсть, возвращаясь к жизни из состояния полузабытья и безразличия.
– А мне? А мне коня? – вдруг полушутливо-полустрого заговорил Зоригто. – Это я нашел эсэгэ после стольких лет безнадежных поисков. Давай мне коня!
Жимбажамса принял его слова всерьез.
– Я тебе очень обязан, Зоригто! Бери стригуна Бусадага, бери кобылу Олигтой, отдаю обоих.
– О, – откликнулся ахай, – Бусадаг, перелетный, это мне подходит. Я и есть летчик-перелетчик.
Эти слова напомнили Жимбажамсе о терзавшем его вопросе.
– Я бы хотел знать, нуждаетесь ли вы с отцом в том, чтобы я препроводил вас в укромное место? Я не могу уяснить себе ваш статус.
– О, – Зоригто присел и достал из портсигара изящную японскую сигаретку, – я подполковник Красной армии Зоригто Эрдэнеев. Отца твоего зовут Намжил Булатов. Ты – Жимбажамса Намжилов. Мы состоим в ближайшем родстве. Старший по званию – я, по возрасту твой отец, а ты, дуу, добрый бугай. Сам-то как здесь оказался?
