Отец без слов взял рубашку и брюки сына. Жимбажамса же отправился снять седло с кобылы. Ему захотелось показать седло липицианца отцу. Он впервые воспользуется вниманием отца! Оказавшись во дворе, воин обнаружил, что Олигтой и Бусадаг съели подчистую зелень с хозяйской клумбы – еще нерасцветшие пионы, жарки и водосборы – и принялись за молодые побеги акаций. Жимбажамса взял питомцев за недоуздки и привязал их накрепко к столбику, напоминавшему старинную сэргэ, коновязь, а потом снял с Олигтой седло. Кобыла была столь огромна, что ей впору были бы три таких.
– Эсэгэ, эсэгэ! Смотри, какое нойонское седло я привез из Германии, – хвастливо сказал сын. – Угадай, что за конь может носить такое?
Отец еле заметно улыбнулся.
– Липицианец.
– Ты так хорошо знаешь породы европейских лошадей? – удивился сын.
– Да. Мы с отцом не раз ездили в Европу. Отец купил кобылицу Сагаалшан. Не знаешь ли ее судьбы?
Жимбажамса задумался. Ему предстояло рассказать отцу много печального. Но в это время звякнула щеколда, и в калитку яблоневого сада быстро вошла нарядная женщина. На ее голове, украшенной тяжелыми черными косами, возвышалась пришпиленная летняя золотистая тюбетейка с синей каймой, на ней было платье из легкого ситца, белое, с синими и желтоватыми цветами по полю. Сын не узнал мать. Прежде она ходила в серой железнодорожной спецовке с обвислыми плечами. Уже на войне сын осознал, что ее работа была на самом деле тяжелой, а не романтичной, как ему прежде казалось. Теперь Лэбрима работала в театральной пошивочной. Там шили больше для фронта, но и для себя она сшила красивое платье из довоенной ткани. Воин вздрогнул и бросился к матери. Сзади остался отец.
Сын и мать еще не знали истории Намжила после двадцать второго года. С братом Рабданом он ушел в Китай с небольшим отрядом белоказаков в сторону Синьцзиня и кочевал в Маньчжурии. Там было много беженцев из охваченной революцией России, а потом и из Советского Союза, пока граница с его стороны не была заперта. Братья с самого начала пристали к кочевому монгольскому роду. Они женились на монгольских девушках и, занявшись привычным с детства купеческим делом, быстро смогли выделиться и откочевать к юго-востоку. Они поставили одну большую беловойлочную юрту на двоих, стали преумножать скот и достояние, держали работников из родни своих жен. Через десять лет, в тридцать втором году, при участии японцев было создано государство Маньчжоу-Го, начавшее усиленно обирать кочевников, и братья ушли на юго-запад, ближе к Пекину. В тридцать седьмом началась вторая японо-китайская война. С вступлением на советскую территорию гитлеровцев, союзников японцев, последние усилили натиск на Китай. Несчастье в семью сыновей Чагдара Булатова пришло летом сорок второго.
Тогда они нашли хорошее холмистое пастбище для овец. Трава там была сладковатой на вкус, лошади оставляли крупный и цельный помет. Летом овец пасут высоко, чтобы они не заболели в росных местах бальшируу – копытной болезнью. Братьям захотелось остаться в этих местах и на осень, когда овец надо много поить, а здесь был овечий источник. Торговлю пришлось забросить, пережидая непонятную иноплеменную войну. Жизнь братьев и их семей сосредоточилась на натуральном хозяйстве.
Однажды в августе на рассвете Намжил вышел из спящей юрты глянуть, нет ли росы. Минувшим днем сыновья-подростки выгнали овец прямо на росу, а так не надо делать. Юрта была на одном возвышении, загон для овец – на другом. Стояла хрустальная тишина, по всей природе разливалось наслаждение первыми солнечными лучами. Вдруг в небе раздался грозный вой. И вскоре все вокруг задрожало от разрывов бомб, летящих из хищных тел японских бомбардировщиков «кавасаки». Они бомбили юрты монгольских кочевников. На жилище, где мирно спали родные братьев Булатовых, было сброшено четыре бомбы, две в конский табун и две в стадо верблюдов. Почему японцы пощадили отару, трудно сказать. Очевидно, она оказалась за пределами траектории их налета. В одно мгновение юрта была охвачена пламенем. Собака-овчар, которая так была дружна с пятилетним младшим сыном Рабдана, кинулась в юрту и погибла вместе со всеми. Намжил тогда хотел свести счеты с жизнью. Он стоял в диком потрясении и безмерной скорби, словно захлебываясь от звуков разрывов, и раздумывал, как это сделать. С ним был только старинный кованый нож на кожаном поясе тэрлига. И вдруг он увидел, как вожак отары, старый бело-пестрый хуса, плачет, глядя на огромное, быстро принявшееся жаркое пламя, которым стало жилище его хозяев. Намжил понял, что он не один. Ноги его подкосились, он сел на землю, и овцы печально сгрудились вокруг него. Он остался жить.
