Тут Ульяна Степановна с довольной улыбкой принесла одежду. Жимбажамса узнал свои школьные рубашки и брюки. Уходя на войну, он надел на себя заношенное тряпье. Мать выстирала и погладила его выпускной и повседневный наряды, частенько доставала их из сундука и показывала Ульяне Степановне.
– Хайн даа! – воскликнул Жимбажамса, у него вдруг полегчало на сердце, и он принялся командовать. – Эсэгэ, ахай, быстро переодевайтесь – и все за стол. Буду угощать всех своим армейским довольствием!
– Я завтракала, – строго сказала Ульяна Степановна. – Хозяйничайте сами. Я схожу за твоей матерью в пошивочные мастерские. Не могу представить, как это наша Лэбрима не будет знать до вечера, что к ней приехали такие знатные гости.
Воспоминания майора Жимбажамсы Намжилова были прерваны взрывом, прогремевшим со стороны океана. Он вскочил с камня, на котором сидел, и схватился за полевой бинокль. В тоске по далекому он с ним не расставался. Почти у самой линии горизонта он увидел катер, охваченный дымом и огнем и быстро погружающийся в воду. Он засек его координаты и побежал звонить в полк.
– Товарищ майор, – ответили ему из штаба полка, – спасибо. Мы в курсе. Это затонули заключенные Сахалинлага. Товарищи разберутся в произошедшей трагедии.
Тревога за отца, мать, за всех своих расстроила майора. Он много лет мечтал найти материну младшую сестру Гыму и племянника Буду, детей тети Номинтуи и дяди Антонаша, он надеялся, что они живы, отбывают срок в каком-нибудь из лагерей.
Намеренно затопили катер? Нечаянно? Неважно. В казарму он вернулся совсем разбитым. Вечером не вышел к ужину, не спал ночью, а утром к нему из полка приехал военврач.
– Контузия, – объяснил ему майор. – Все внутри немеет. Эта контузия, которую получил я под Берлином, донимает меня до печенок.
Правды он сказать не мог: «Я устал. Я хочу собрать у степного костра всех своих и заколоть жертвенного жеребца. Раздать хуби. Побрызгать бурханам. Поклониться духам предков. Взяться за руки в ёохоре. Я хочу жить так, как я хочу жить». Майор отвернулся к стене и не захотел больше говорить с военврачом.
В сорок восьмом этому военврачу довольно часто приходилось сталкиваться с подобными симптомами – с отвращением военнослужащих к жизни. Он писал тогда заключения о воспалившихся боевых ранах, отправлял подопечных на комиссию. Это был старый опытный военврач. Чаще всего такие симптомы, какие он видел сейчас, встречались у тех офицеров и сержантского состава, для кого русский язык не был родным. Тоска по родине, ностальгия, однажды вспыхнувшая, донимала их вдвойне.
– Очевидно, вам поможет увольнение в запас, – объяснил военврач Намжилову, глянув на стул, на котором аккуратно висела выцветшая полевая гимнастерка с однозвездными майорскими погонами, с двумя орденами Красной Звезды на груди и тремя нашивками ранений. – Вы служите с начала войны! Таких еще поискать. Три ранения, тяжелое и два легких, – основание для отправки домой. Вас вызовут на комиссию. На этот случай заранее посоветую ввести в курс ваших должностных обязанностей вашего заместителя капитана Захарова. Я распоряжусь, чтобы питание вам приносили к постели.
Намжилов сел. Кружилась голова.
– Спасибо, товарищ военврач! – Голос его прозвучал глухо, издалека, болезненно. – Пусть не приносят. Есть я не стану.
Военврачу захотелось сесть к майору поближе и побеседовать с ним по душам. Но он знал, что люди в таком состоянии могут быть опасны.
– Товарищ Намжилов, – строго сказал он, – приносимую пищу съедайте, иначе вы попадете в психиатрию со всеми вытекающими последствиями. Обещайте, что будете питаться!
– Слушаюсь, товарищ военврач, буду питаться согласно распорядку. Приносить не надо. Дойду до блока питания сам.
– Благодарю, товарищ Намжилов. В расположении батареи я пробуду несколько часов. Во дворике, на прохладце. Осмотрю батарейцев. Будут вопросы – обращайтесь.
Намжилов снова лег, отвернулся к стене и заснул. И во сне перед ним проносился поток видений-воспоминаний.
Тогда он мог сказать Ульяне Степановне: «Я сяду на коня и поскачу к матери». Но рядом был отец. Они не виделись ровно двадцать два года – сколько сын жил на этой земле. «Я должен сидеть рядом с отцом двадцать два года, чтобы понять его». У Жимбажамсы впервые возникло чувство, что душа разрывается между двумя близкими людьми. Ульяна Степановна тем временем хлопнула калиткой, и Зоригто обратился к Намжилу:
– Это хорошая мысль – переодеться. Нагасахай, вот вам наряд получше. А я, с вашего позволения, снова обряжу тракена и скакану в свою часть. Что делать, хубушка принимает меня за японского шпиона. Надо развеять его опасное представление.
Зоригто с чрезвычайной ловкостью вздел на Имагту его сбрую, не забыв приладить впечатляюще изящный хэмэлдэргэ-подхвостник. Имагта покосил взглядом и отчего-то легко покорился участи нести на спине незнакомого ездока. Отец и сын остались одни. Они долго молчали.
– Хэлгэжэ умдэ, переоденьтесь, эсэгэ, – наконец произнес сын.
