Однако Лэбрима и Жимбажамса с самого начала не совсем понимали его. В родную речь он непринужденно и привычно вставлял японские слова – видимо, потому непринужденно, что японский интонационно близок литературному хоринскому. Лучше понимал племянника Намжил, поскольку они уже много дней были вместе. В свою очередь, у него было непросто с собственной речью и произношением. Та речь, что он унес за границу в двадцать втором, в нынешней республике претерпела изменения. В речи Намжила было много устаревших и иначе акцентированных слов. Сложности были и у Жимбажамсы, на войне привыкшего к беглому темпу русского языка, который он ненамеренно переносил на родную речь с ее длиннотами гласных. Поэтому беседа дорогих друг другу родственников пока состояла почти из одного молчания. Единственная среди них женщина, Лэбрима, наливала чай, а Намжилу хотелось хоть что-то услышать от нее, поскольку Зоригто ничего не рассказывал ему о родных.
Подполковник задумался о том, как же им всем общаться. Он был знаком с текстом доклада Бато Тогмитова, заместителя директора института культуры, на лингвистическом совещании тридцать первого года. Очевидно, проблема языкового единства и поиска опорного диалекта возникла вместе с созданием республики. Тогмитов считал, и справедливо, по мнению Эрдэнеева, что новый литературный язык бурят-монголов должен быть не халхасским, не хоринским, не селенгинским, а чем-то иным. Эрдэнееву хотелось, чтобы это был живой сплав, образовавшийся в результате непосредственного общения, но он уже видел на этом пути два препятствия. Первое: люди в целом были не свободны в том, какие слова произносить за пределами славословий в адрес мудрой партии и ее вождя; второе: нарастающая разобщенность, главнейшей причиной которой были репрессии недавнего прошлого и настоящего. Эрдэнеев к этой поре стал настоящим ученым-востоковедом и сейчас наблюдал, каким образом родичи выберутся из сложной ситуации общения друг с другом.
– Что же, я вполне понимаю мысль Зоригто, – откликнулся Намжил. – Каждому из нас хочется узнать побольше о своих близких. Однако я, пользуясь правом старшего, предлагаю сначала послушать рассказ моего сына. Он стал героем войны, это почетно. И мы даже не знаем, надолго ли он среди нас. Нет ли опасения, что он неожиданно отбудет?
– Мне дали отпуск на месяц, отец, – сказал Жимбажамса. – Что касается опасений, то я как раз не знаю, как долго будет с нами Зоригто. С вашего позволения я бы хотел сначала послушать его рассказ. Я представляю, что он занимается непростым делом.
– Мне как раз нечего сказать, – скромно возразил Зоригто. – То, что я нашел нагасахая Намжила, – невероятная удача, помощь всемогущих тенгриев. Я простой милиционер. Я получил звание, живя в Москве. Там, сами понимаете, очень много людей с высокими званиями. И не такими, как у меня.
Жимбажамса возразил двоюродному брату:
– Ты понимаешь, ахай, нам нужно знать, что думать и говорить о тебе, если нас спросят. Из-за твоего непростого места работы нам хочется иметь общую точку зрения, исходящую от тебя самого. И узнать о твоей семье.
Зоригто согласился с ним:
– Ты прав, дуу. На войне ты рисковал жизнью по-своему, я рискую ею по-своему. И не хочу, чтобы это каким-то образом могло коснуться вас. Если нагасахай согласен, то я расскажу немного о себе.
– Согласен, – отозвался Намжил, принимая роль главы рода.
– Начну с последнего. Семьи я не создал. Вон там стоит привязанный Бусадаг, он меня поймет.
Зоригто начал с вранья. В Японии у него были жена и сын одиннадцати лет. Подполковника и двойного агента тянуло к ним. В минуты тоски он мысленно разговаривал с ними на японском, он уже всерьез ощущал себя потомком самураев. Он мечтал перевезти жену и сына на родину, оставить разведку, заняться востоковедением вплотную.
Враньем он собирался продолжить и закончить. Ведь Жим правильно сказал: родным нужна легенда. После некоторой паузы Зоригто продолжил:
– Я служил в авиации и по состоянию здоровья выбыл из летного состава. Страна приступит к выпуску небольших гражданских самолетов для сообщения между селами и улусами и для сельского хозяйства, и мне поручено заниматься научным обоснованием необходимости такого самолета. С виду это простой и бесхитростный самолетик, биплан. Он и летать будет низенько, и приземляться хоть где. В этом громадное преимущество. Он соединит между собой улусы и города. Житель самого отдаленного хотона получит возможность за считаные часы оказаться, где он пожелает. Самолетик изменит быт. Он будет вмещать десять человек и полторы тонны груза. Для советского народа откроется новая эра хозяйственных и культурных взаимосвязей. Я буду осуществлять масштабный надзор за созданием небольших летных полей. Боюсь, что не в республике. И сейчас я жду дальнейших указаний. В Улан-Удэ я пробуду целую неделю. Прочту цикл лекций сослуживцам. Но это все секрет. Никому ничего обо мне не рассказывайте. Я московский милиционер. Служил усердно и дослужился до подполковника.
