Зоригто вошел в прохладу бревенчатого дома. Ульяна Степановна топила печь и варила в чугунке картошку. «Надо угостить ее нашими армейскими припасами», – догадался Зоригто. В горнице везде было разложено шитье одинаковых детских платьишек. Хозяйка шила для детского дома, война сделала сиротами сотни русских детей Бурят-Монголии.
– Ульяна Степановна, – воскликнул Зоригто, как-то особенно церемониально, по-своему, кланяясь, – у нашей компании огромная просьба!
Ульяна Степановна повернулась к нему. Ее лицо с выглядывающей из-под платка прядью седеющих волос было сосредоточенно-грустным.
– С вашего позволения мы бы хотели развести в саду небольшой костер, чтобы танцевать ёохор.
– Разводите, – согласилась Ульяна Степановна. – Ваши без ёохора не могут жить. Наши тоже когда-то водили хороводы, но несчастья совсем довели их, теперь не танцуют.
– Мне сказал мой младший брат, – Зоригто снова склонил голову в поклоне, – что вы хотели меня спросить о чем-то?
– Хотела. Я поняла, что вы бываете в Китае. В Гражданскую туда ушла моя сестра Дарья Степановна Маросеева – может быть, вы увидите ее?
– Вы потом мне подробнее расскажите о ней, и я постараюсь помочь.
– Дрова для костра найдете под навесом. Ринчиновы знают где. – Ульяна Степановна вздохнула. – Я варю для вашей компании картошку, скоро она будет готова.
– Присоединяйтесь к нашему танцу, – пригласил ее Зоригто, – мы придем за вами.
Протанцевали до часу ночи. Не без осторожности удалось сблизить в ёохоре Намжила и Лэбриму. Вначале между ними оказывались то Жимбажамса, то Зоригто, то маленькая Туяна, но наконец пару удалось перехитрить, их руки соприкоснулись. Намжил и Лэбрима взялись за руки.
Ушла спать Ульяна Степановна, унося давно уснувшую на садовой скамейке Туяну. Ушли Мунхэбаяр и Ольга, им рано надо было отправляться на работу. Остались встретившиеся после долгой разлуки родственники – Намжил, Зоригто, Жимбажамса, Лэбрима. Комнату, где мать с сыном жили до войны, Лэбрима теперь сдавала сестрам Мунхэбаяра, Долгор и Норжиме, приехавшим из Онтохоноя работать на новой суконной фабрике.
– Я вспомнил, что контуженый, буду ночевать на сене под навесом, – зевнул Жимбажамса. – Я столько дней колодой бесчувственной провалялся в купе поезда, что мне всего дороже свежий воздух. Утром наши лошадки съедят из-под меня сено, и я проснусь. А может, съедят меня вместе с сеном, тогда не взыщите.
– Что ты, хубушка, – встревожилась мать, – найдется тебе место в доме!
– Я буду спать на сене, – вскинулся Намжил, – я кочевник и привык спать на открытом воздухе. Сегодняшняя ночь такая теплая. Наступил конец хара шэрэмэ hара, конец мая.
– Не согласен, нагасахай, – возразил Зоригто. – Я солдат, в походах солдаты спят на земле. А тут такая роскошь – сено!
– Вы меня рассмешили, – прикрыла рот ладошкой Лэбрима, – боретесь за клочок сена! Хозяйка давно постелила гостям в горнице.
Жимбажамса решительно взял отца и мать за руки, соединил их:
– Идите! А мы, два брата-солдата, останемся спать в саду. Нам есть о чем поговорить наедине. У нас есть военные тайны. К тому же здесь нет собаки. Мы вместо одной доброй собаки будем вдвоем охранять покой дома.
Большую рыбацкую лодку на три гребца вынесло в тень сизых мшистых скал, уступами нависших над водой. Солнце ушло за полдень, на запад. «Если бы солнце было живым, как в сказках, и божеством летело над землями Родины, я бы с ним передал привет своим. Они уже проснулись, у них жара», – подумал Намжилов. Артиллеристы перестали грести, чтобы немного охладиться в тени.
– Я бы стал ловить удочкой рыбу для нашей батареи, – мечтательно сказал сержант Горохов. – Я с Волги, нас всегда выручала рыбалка.
– Я попрошу в полку приобрести лодки для наших батарей, – откликнулся Жимбажамса.
– И тогда у местных отнимут лодки. Это называется реквизиция. Каких только слов не придумают для грабежа!
– Поосторожнее с выражениями, сержант, – сказал младший лейтенант Карапузов. – Здесь, под защитой скал, вы, допустим, можете так сказать, но на батарее…
– Пока мы с Горохом искали лодку, местные бабы нам всякого порассказали. – Сержант Васильев коснулся рукой влажной скалы. Лодку по инерции несло вперед. – Я спросил: что так мало жителей, старики и старухи не могли же уйти на войну? И они порассказали, что здесь очень много жило корейцев. Во времена ежовщины их всех огульно заподозрили в шпионаже в интересах Японии. Лишили домов и имущества, домашнего скота, увезли. С собой можно было взять не больше тридцати килограммов груза. Больше четырехсот людных трудовых поселков прекратили существование. Стон стоял по всему краю.
Это не было известно стране, но, выслушав сержанта Васильева, Намжилов понял, что карам за мнимый шпионаж в пользу Японии подверглись не только бурят-монголы.
«Что же нет вестей от Зоригто? Уже три года прошло, а он не нашел следов тети Гымы и племянника Буды и остальных? Нет, все же, а что, если на том взорвавшемся катере, который я случайно увидел, были мои родные?»
