– Товарищи Горохов и Васильев, – глухо приказал он, – разговоры прекратить! Одна война закончилась, но теперь нашим врагом являются Соединенные Штаты Америки. Эта страна вон там – за кромкой Тихого океана. В моем дивизионе не должно быть болтунов.
– Так точно! – Горохов и Васильев вскинули руки к пилоткам. – Есть прекратить разговоры!
– Расскажи, Горох, про рыбалку, – предложил младший лейтенант Карапузов посреди затянувшегося молчания, сопровождаемого гортанными криками чаек.
– Это волшебно, – с готовностью начал Горохов. – Сидишь посреди необъятного волжского простора с удочкой. Играет ветерок. Над водой проносятся стрекозы. Раннее утро. Плесы еще дремлют. И вдруг – поплавок дернулся! Не успеваешь подумать, большая рыба попалась или маленькая, как поплавок погружается в воду. Взмокнешь от волнения. Тихонько ведешь и думаешь: «Это сом. Это огромный сом». И вот он на берегу – огромный скользкий сом в три локтя длиной. Этакое сказочное бревно с усами. Кого я только тут не ловил – и жереха, и сазана, и красноперку. И все такие большущие, семью накормить можно. Рыбалка – это мальчишеское счастье. А вы в детстве рыбачили, товарищ майор?
– Так точно, – отозвался Жимбажамса, в его узких азиатских глазах залучились искорки веселья. – Арканом я ловил коней в степи. Больших-больших коней, повыше мамонтов. Толстых, как бревно с усами.
– Шутите, товарищ майор!
– Шучу. Мальчишкой я конным спортом занимался. После уроков мчался на ипподром. Так что продолжайте про рыбалку. На воде, в рыбацкой лодке надо обязательно говорить и слушать про рыбалку.
И вот они остались в саду вдвоем. Под навес Ульяна Степановна складывала сено из сада, что жала она серпом. За много лет накопилась копешка. Душистым свежим сеном хозяйка ежегодно наново набивала матрацы и подушки. Трава вблизи Уды обильна и сочна. И сейчас пахло ею, отдающей дневной жар, пахло цветением яблонь и сирени.
Укрылись плащ-палаткой Жимбажамсы.
– А вот, дуу, какой мне приказ вышел, – сказал Зоригто сквозь подступающую дрему, словно это был приказ спать. – Мне вышел приказ жениться на улан-удэнской девушке, причем немедленно, по-армейски.
– Пора, однако, – согласился дуу. – Но почему же приказ? И вообще, Зориг, ты мне, конечно, ничего о себе за целые десятилетия не расскажешь, а вот жениться надо – так подавай невесту! Умыкнем?
– Меньше знаешь – крепче спишь, – не без важности произнес ахай. – Жениться – это серьезнейший приказ. Это значит, что меня хотят отправить куда-то далеко. И чтобы не утек за границу. Жена – привязка, чтобы крепче думал о родине. Дети тем более… Женишься – и до свидания, жена. Хорошо ли это, жену оставлять? Ребенок родится… Такова участь солдатская – не принадлежать самому себе.
– Может быть, ахай, твои предположения о дальней дороге не совсем верны?
– Может. Может, я свое начальство еще переиграю. А так я бы съездил. В Японию. В самую вражью берлогу.
– Женись на одной из сестер Ринчиновых. Они вдвоем живут в коммуналке, в моей комнате. Мы с мамой обитали там до войны. Мунхэбаяр очень добрый, надежный. Наш дедушка его уважал. Сестра такая же должна быть. Я видел ее мать Долгеон однажды в детстве – очень красивая. Она вышла замуж за безногого ветерана войны, отца Муха. Значит, очень добрая.
– Надо соблюсти наши древние обычаи. Сватов послать. Калым заплатить. А когда мне это сделать, скажи? Нет, я седлаю коня и еду знакомиться.
– Спи, ахай, спи. На рассвете оседлаешь Имагту и подкараулишь девушек, когда они выйдут из дома. Какая из двух сестер тебе больше глянется?
Индейцу Океану морская прогулка понравилась. «Сбросимся и купим лодку в деревне. Я стану приезжать на эту батарею почаще. Это будет моя любимая батарея», – подумалось ему. Артиллеристы привязали лодку к кряжистой сосне, нависшей над берегом, и поднялись на взгорок, взбивая сапогами легкую глинистую пыль. Солнце ушло далеко-далеко, красным громадным шаром висело низко над горизонтом. Снова заныло сердце.
Майор Намжилов за несколько дней прочувствовал, сколько служит в его дивизионе хороших и верных товарищей. Служба от побудки до отбоя в мирное время содержит в себе столько правильного! И тут его телефонограммой вызвали во Владивосток, и оттуда он был отправлен в запас, как получивший в войну три ранения. Всего за три послевоенных года в запас ушло миллион триста тысяч офицеров, демобилизационный случай Намжилова был самым обычным.
Знойным июльским днем майор прибыл в Улан-Удэ. Воздух был сух и прозрачен и этим существенно отличался от дальневосточной высокой влажности и почти постоянной туманной дымки, наплывающей от пространств океанской безмерности. Масштаб сжался: на Намжилова глянули родные лица. Это были незнакомые люди, но почти все – уланудэнцы. Они узнавали его, а он их. Поезд долго стоял на перроне, и так же задумчиво и долго стоял на нем майор – пока не вспотел совсем от жары и до него не дошло, что да, он приехал, его встречают вездесущие духи местности, купающиеся в зное полдня.
