Багаж его составляли фанерный, обтянутый кожей чемодан, вещмешок с пайком за спиной, куда он засунул зимнюю шапку и подарки своим, скатка грубошерстной полевой шинели. Он прибыл не для парадов, и парадной шинели для него не нашлось. Нужно было отметиться в военкомате, и майор глянул на часы. Они были старые, довоенные, с красными знаменами и звездами вместо цифр по циферблату – те самые, что Зоригто передал ему из Москвы на восемнадцатилетие. Видимо, качества они были самого высокого, не разбились и не пострадали от сырости.
Командование во Владивостоке наградило его ручными часами «Победа» в серебряном корпусе, в пятнадцать камней. Майор приготовил их в подарок отцу. Он медленно пошел по перрону, пожалев уже, что не дал телеграмму о своем прибытии. На перроне было так много встречающих и обнимающихся, что ему сделалось немного досадно. Багаж его неудобен из-за скатки шинели, как было бы хорошо, если бы кто-то подхватил чемодан! Однако война приучила Намжилова не надеяться ни на что и не ждать следующую минуту. Он сам не верил себе, что едет домой. Вот и не дал телеграммы.
На привокзальной площади он увидел «Победу» – светлый верх, серый низ. Так раскрашивались новые такси, поступившие в таксопарк страны в текущем году.
– Повезешь? – спросил таксиста недоверчиво.
– Отчего не повезти!
Лицо водилы было красное от зноя и пота, круглое, как блин, с маленьким, едва выступающим носиком и глазами до того узкими, словно им жаль было тратиться на белый свет.
– Базыржап меня зовут, – добавил он не без важности. – На фронте возил полковника.
Намжилов пожал влажную и горячую руку.
– А я на фронте ездил верхом на большой пушке. И смотри-ка – остался жив! Мне в военкомат за отметкой, а если дождешься, то на Производственную.
– Трудно сказать, дождусь ли, машин мало, все нарасхват. Скоро лошадкам конец придет. Заменят их моторы.
– Не согласен, – возразил Намжилов. – Степняк без коня – все равно что жидкая опара, что лезет из русской квашни.
– Не говори. – Базыржап не стал спорить. – Конина – это вещь.
– Конина – это мясо, а я люблю быстрых скакунов, которые берут призы.
Они подъехали к военкомату.
– Подожду, если доплатите, товарищ майор, – предложил Базыржап.
Часа не прошло, как «Победа» домчала Жимбажамсу до дома. Как это было символично! Он и вправду наконец-то вернулся с войны, и привезла его новенькая, только с Горьковского завода, быстрая машина. На шум двигателя за ворота выскочила Туяна. Она была уже второклассница с двумя черными косичками и красными бантами.
– Я тебе куклу привез.
Это была большая кукла в шелковом светло-желтом платье с красивыми карими глазами и блестящим белым бантом в волосах, выпущенная московской артелью имени Восьмого марта самым передовым методом – из пресс-опилочной массы. Таких кукол звали Маринками, и весили они прилично. Маринка умела хлопать глазами! У нее был механический пищик: потянешь за веревочку – заплачет. Маленькие девочки мечтают о таких куклах.
Намжилов и не догадывался, что кукла тяжеловата для Туяны. Когда он достал ее из чемоданчика и девочка обхватила ее с видом восторга и удивления, он спросил о своем:
– Туяна-басаган, скажи, а ты знаешь, где живет семья моего брата Зоригто Эрдэнеевича?
– Знаю, знаю! – Туяна понесла куклу в дом.
Жимбажамса поднялся за ней по ступенькам крыльца.
– Вот, тетя Долгор читала нам письмо от мужа, оставила конверт моему папе. Папа тоже написал письмо брату Зоригто.
Туяна нашла конверт на комоде. Жимбажамса посмотрел дату на штемпеле: 5 мая 1948 года. Около двух месяцев назад Долгор получила это письмо. Обратный адрес – Владивосток, главпочтамт, абонентский ящик. Эрдэнеев был рядом, а они не встретились.
– Туяна, – сказал Намжилов, – у меня есть в городе срочное дело. Вот, я оставляю свои вещи, буду вечером.
И он отправился к Долгор, на Почтамтскую. Город дышал зноем, но порой неожиданный ветер освежал лицо. В гористой местности, по которой шли городские улицы и переулки, воздух никогда не застаивается, сквозняки и порывы ветра – его всегдашние спутники. Намжилов пожалел, что нет под ним резвого коня; у такси и повозок в городе постоянные стоянки, но он не хотел тратить время на их поиск. Дом, где жила Долгор с двухлетним сыном Чингисом, он нашел сразу. Почему-то он был уверен, что хозяйка дома.
Она оказалась одна в большой и светлой трехкомнатной квартире. В убранстве было что-то японское, что сразу заставляло вспомнить Зоригто с его чужеземным изяществом движений.
Долгор открыла дверь и отступила. Лицо ее было грустно не напоказ, ведь, судя по всему, она никого не ожидала. Об этом говорили и отсутствие приятных запахов готовящейся пищи, и отсутствие всякого волнения в фигуре и лице, и застылость давно непереставляемых предметов интерьера. В послевоенной моде был мирный уют крепких трудовых семей. Подчеркивать его были призваны белые кружева, трогательные фарфоровые статуэтки, вышивки и натюрморты. Все это было в комнатах Долгор, но, кажется, не радовало ее.
– Ты грустна, Долгор, – отметил Жимбажамса и сразу спросил: – А где твой сын Чингис?
