– Ты посмотри, Мух, я с дороги выгляжу не лучшим образом, а это молодые женщины. Давай пригласим их отдельно завтра или в выходные. Съездим все вместе на природу, на берег Селенги. Я служил в береговом дивизионе и неожиданно полюбил смотреть на воду. Она такая же, то гладкая, то волнующаяся, как степь.
– Это ты хорошо придумал, Жим, съездить на природу, – согласился Ринчинов.
Мать вынесла во двор большую кастрюлю саламата. Туяна несла тарелки и ложки. Все это они поставили на стол и занялись самоваром.
– Я зверски голоден! – воскликнул майор. – Я положу себе в тарелку, не буду ждать всех! Как хотите, можете осуждать меня!
Если бы здесь знали, как он поработал в постели у Долгор, как проголодался! Долгор очень хотела его покормить, но ведь он хотел не только поесть, но еще и увидеть всех своих сразу, включая коня!
– Это не очень красиво, сынок, есть одному, только сегодня ты можешь это сделать.
– Вот спасибо за снисхождение! – воскликнул майор. Он быстро положил себе саламат и уже ел. – Здесь, я вижу, есть такие командиры, что хоть с голоду умирай.
Мать стукнула его по голове большой ложкой.
– О, с таким воспитанием, мама, я быстро преодолею свою испорченность, – заулыбался довольный сын, которому мать предоставила возможность вспомнить пору его детства. – Но если мне будет очень нравиться такое обращение, то не преодолею.
Они услышали быстрый топот копыт, разносившийся далеко и гулко в тишине улицы. Это был такой родной и дорогой всем звук. Ринчинов кинулся открыть калитку. Во двор вошел Имагта со всадником, держащим в поводу оседланного Бусадага. И седло, и вся сбруя на нем были очень искусные, новые. Имагта и Бусадаг узнали воина и пошли к нему. Однако отец, спешившись, повел Имагту к зимнему стойлу. К поведению коня, которого он считал своим, он отнесся с ревностью. Жимбажамса вскочил из-за стола и взял за узду Бусадага. Он знал сутру о достоинствах коня «Мориной шэнжын hудар», которую часто напевал, оставаясь один на берегу Японского моря, и сейчас хотел убедиться, таков ли трофейный Бусадаг, как рисовало ему воображение.
– О, – сказал Жимбажамса, – зрачки моего Бусадага темно-красного цвета, значит, сердце у него богатырское. Он не боится неизведанного. Ноздри моего Бусадага большие, значит, он годится для дальних расстояний. Уши у моего Бусадага тонкие, значит, он быстроног. Грудь моего Бусадага подобна львиной, в холке он подобен хайнаку – я вижу качества хорошего скакуна.
Он подвел Бусадага к крыльцу, вдел ногу в стремя и вскочил в седло. Было заметно, что конь удивился весу хозяина, он на мгновенье просел, но затем повел ухом, словно услышав незабытое дыхание, и игриво пошел по двору.
– Эй, эй! – закричал отец от стойла, рядом с которым привязывал своего жеребца. – Сын, не уезжай от нас! Я раздобыл архи, будем праздновать твой приезд!
Но, как только Жимбажамса оказался в седле, его было уже не удержать.
– Я сейчас вернусь!
Они с Бусадагом выскочили со двора, и майор направил скакуна к Заболоке. Вот здесь было племенное хозяйство Дашиева и дедушки Чагдара. Здесь проводил свое детство внук. И когда приехали арестовать всех в тридцать седьмом, именно конюший Ринчинов спас его, не растерявшись, и тогда они вдвоем бежали в темноту ночи…
Майор проснулся ночью и сел на кровати. Ему постелили в горнице, окна были закрыты ставнями, было очень темно, и только из окошка со стороны сада пробивался лунный свет. Несколько минут Жимбажамса сидел, свесив голову и просыпаясь. Он ведь хотел спать в саду рядом с Бусадагом? Он вспомнил, как все обрадовались его подаркам, а всех больше отец именным водонепроницаемым часам. Он сказал отцу, что отомстил японцам за его погибшую монгольскую семью, что снаряды его мортиры взбивали япошек в масло. Вечер был посвящен ему, а так хотелось узнать, что такого творится в республике. Но самое-то интересное, что все такое твориться не перестанет, и этот разговор можно перенести на потом.
Майор посветил фонариком, собирая свою одежду, почему-то разбросанную там и сям. «Я не в казарме», – вспомнил он, и ему захотелось на радостях подбросить фуражку до потолка. С трудом он нашел сапоги: их мерил маленький Володя Ринчинов и, как лилипут в сапогах Гулливера, добрел в них до своей кроватки.
