Майор вышел к ночному безмолвию на залитое лунным светом крыльцо, и Бусадаг, отдыхающий на охапке сена под навесом, тихонько подал голос. Унесет ли конь двоих? Не так уж и тяжел воин, просто крупнее других, тощавших то в Гражданскую, то после, то всегда. О нем же заботились и дедушка Чагдар, и тети Энхэрэл с Бальжимой. И двоюродная сестра Аяна с мужем Цыпиным приносили ему подарки. И Гыма, и Номинтуя, и Антонаш, и Дашиев – все как один баловали его до своего ареста. «Я, Индеец Океан, баловень судьбы», – решил майор, одеваясь. От парадного мундира с орденами и нашивками, который он снял с яблоневой ветви, теперь пахло свежестью сада. К этой поре он был награжден и медалями – «За боевые заслуги», «За победу над Германией», «За победу над Японией». Только за Ржевско-Вяземскую операцию у него не было никаких наград. Медали он не носил, ведь они мешают при движении, звенят. Затянул брючный ремень, застегнул мундир на все блестевшие под лунным светом пуговицы, и Бусадаг вскочил на ноги, сам подошел к нему.
И они лихо помчались. Миновали звонкий мост через Уду, окунувшись в туман речной прохлады, и доскакали до улицы Почтамтской.
Отличный конь Бусадаг! А казалось, достался хозяину случайно. Так значит, не случайно? Кто-то из высших позаботился об их взаимной встрече? Если тебе попадается что-то негодное или малодостойное, то это случайность. Если встречается что-то лучшее – это дар высших. В этом воин был уверен. Однако, отставив отвлеченные рассуждения, он совершенно шкурно побаивался, не остановит ли его милиция. И вслушивался в отдаленные звуки ночи. Но и милиция спала.
Зато не спала Долгор. Едва под окнами дома, где она жила, проскакал Бусадаг, как Долгор выглянула из-за шелка занавесок. Жимбажамса спешился и помчался к ней вверх по лестнице. Дверь была открыта! Долгор не очень-то притворялась, что не хочет его видеть. Жимбажамса подхватил ее на руки и, не подумав запереть дверь, понес вниз. Бусадаг жевал травку и пышные цветы газона. Молодец, не ушел!
Они вышли на улицу Советскую и доскакали по ней до Селенги. Ночь была по-настоящему теплая; теплой, как парное молоко, была и вода, подсвеченная луной. Сначала они купались. Это верно, что Зоригто и Долгор не провели вместе медовый месяц, не насладились ласками летней природы? Это верно. Это верно, что майор семь лет слушал взрывы и резкость команд, касался жесткого металла, металлической оболочки снарядов? Все верно. И теперь у него под рукой была нежная кожа женщины, прикрытая летним платьем, а у нее – радость и головокружение.
Жимбажамса купался на Селенге мальчишкой, и сейчас он нашел знакомый плес, спешился, снял с коня Долгор, и, не глядя на нее от нахлынувших воспоминаний, словно он вдруг очутился в далеком мальчишеском прошлом, разделся и мгновенно бросился в лунную воду. Долгор не обратила внимания на его действия, она взяла Бусадага за узду и повела его к зеленой травке и зарослям ив. Майор подхватил ее, мокрый и голый, раздел без слов и бросил в воду.
– Я не умею плавать, – испуганно крикнула Долгор.
Но майор купал и купал ее, то бросая в воду, то подхватывая; то делал вид, что топит ее, сопровождая свои действия каким-то звериным сопением. Долгор было страшно, а хозяин ее участи безмолвствовал, не проявляя сочувствия. Ему приходилось привлекать к своей игре большую физическую силу; оттого он и молчал. Но в этом было и что-то колдовское, внушавшее тревогу. Наконец он натешился, подхватил Долгор на руки, унес на песок и овладел ею. Так прошла ночь, в неизведанной прежде тревоге и истоме. Им обоим понравилось молчание, и молчаливое сопротивление, и молчаливое насилие, и молчаливая покорность друг другу. С первыми селенгинскими соловьями они обтерлись майкой Жимбажамсы, оделись и поскакали обратно.
Наш хулиган успел юркнуть в постель, перед тем как проснулся отец и вышел на крыльцо. Он всегда вставал с первыми лучами солнца, а тут проспал из-за кутерьмы вчерашней встречи сына. Первым делом отец осмотрел и приласкал Имагту – единственное свое достояние после того, как прежде владел многими табунами коней и верблюдов, отарами, стадами хайнаков и коров. Потом он подошел к Бусадагу, отвернувшему от него морду, словно было что скрывать. Спина коня была взмокшей, а седло валялось, абы как брошенное в траву, и отец понял, что сын ночью куда-то ездил и вернулся недавно. «Влюбился, сумасшедший», – вспомнил отец. Его монгольские сыновья погибли подростками, и он совсем не представлял себе, как можно влиять на взрослого сына. Он помнил только, как сам сначала был хувараком, а потом началась Гражданская война, и было не до ослушаний.
Вышел во двор Ринчинов. Мужчины должны просыпаться первыми, они защитники юрт и хотонов.
– Как крепко спит дуу, – сказал Ринчинов. – Верно, после воинской службы сладко спится дома.
– Ночь мой сын провел в скачке, – отозвался Намжил. – Это я тебе говорю потому, что твой маленький сын вырастет и преподнесет тебе много сюрпризов.
– Влюбляются быстро, а остывают долго, – заметил Ринчинов невесело.
