Балдаев встретился Ринчинову на улице. Все уже стали избегать известного ученого. Но Ринчинову был чужд конъюнктурный нюх. Он подошел к уважаемому учителю. Шел дождь, они разговаривали и мокли под ним, не замечая этого. Балдаев сказал, что опасается нового ареста, ведь его арестовывали в тридцать восьмом, но через какое-то время отпустили. Сказал, что уезжает в Ленинград, посоветовал спасаться и срочно уехать в родной улус. Учителем пения, например. Хоть скотником!
Ринчинову оставалось посоветоваться с уважаемым Намжилом. Старик не переставал тихо удивляться всему неразумному с точки зрения здравого смысла. Он читал республиканскую газету, а на ипподроме занимался в партийной ячейке и выслушивал оголтелые разъяснения текущего момента. Намжил сказал, что Мунхэбаяру с семьей надо немедленно уезжать в Онтохоной. И тут неожиданно приехал уволенный в запас его сынок. Ринчинов решил посовещаться и с ним, ведь тот во время войны стал коммунистом.
Женщины отправились на работу, Туяна с матерью, Володя к няньке. Мужчины остались дома. Один из них был крепко спящий влюбленный олень, а второй, артист, нервно ходил по двору и беспрестанно бросал свой кованый нож, когда-то подаренный отцом Ринчином. И нож со свистом врезался в дерево строений.
Майор проснулся. Он чувствовал удивительное состояние возвышенной бодрости, пустоты, опустошенности и наполненности одновременно. Когда он был мальчиком, убгэн эсэгэ читал ему труд Лао-цзы о великом Дао. Тогда пионер Жима не мог понять, что такое наполняющая пустота, мать всех вещей. Сейчас он ощутил ее и встал, вышел во двор, залитый солнцем. Он переживал чрезвычайное счастье, а по двору ходил взлохмаченный артист и явно нервничал. Таким своего названного брата майор видел впервые. Он умылся из рукомойника, проведал жеребца, пасущегося среди яблонь сада. И теперь стоял изваянием у крыльца, а артист не здоровался с ним и не заговаривал. Между тем после ночи с Долгор наш артиллерист ощутил с ним братское родство и даже готов был его обнять, потом бороться с ним, показать свою силу, победить. Он еще постоял и смотрел на него, ничего не понимая, не желая думать. Тут вдруг в голове его сам образовался вопрос: «Гэсэр?». Долгор говорила, что занималась изучением эпоса, а его подвергли жестокой критике; Ринчинов пел улигеры «Гэсэриады», и над его кроватью издавна висел нарисованный им самим образ Гэсэра-всадника. Майор вернулся в дом и заглянул в комнату Ринчиновых. Листа с рисунком над кроватью не было. Вернулся на крыльцо.
– Мэндэ, Мунхэ, – произнес. – Ты не на работе, как я вижу.
Мунхэбаяр вынул нож из самодельной мишени, которую он нарисовал школьным мелком дочки на дощатом заборе, вложил его в ножны, сел на скамейку и сказал:
– Мой выход на сцену вечером. Однако я бы хотел навсегда уехать из города.
– Надо же… Я слышал, что-то творится вокруг «Гэсэриады». Ты хочешь бежать?
Ринчинов удивился крайне.
– Как ты догадался? Приехав лишь вчера?
– Как-то так.
– Я хочу уехать, опасаюсь ареста. Однако мне так не хочется оставлять сцену, я ею живу, это моя жизнь. Что же делать?
– У тебя есть отличный старший товарищ, коммунист Тумунов. Он помог мне в сорок пятом, в конце войны. Помог тем, что я смог видеть своих земляков, его, говорить на родном языке, почувствовать незримую поддержку родины! Спроси совета у него. Может быть, тебе что-то показалось? И на самом деле ничего предпринимать не нужно? Ничего особенного не происходит?
– Жим, ты слишком оторвался от жизни. Не читал «Буряад Унэн». Я сейчас принесу тебе старый номер газеты от тридцать первого сентября сорок шестого года. Творчество Жамсо Тумунова было подвергнуто опале. Он был вынужден каяться. Он уехал в Москву на перековку. Ты мне напомнил о том, что уже было. Пусть не со мной. Я еще больше хочу уехать в Онтохоной.
– Извини, не хочу я читать ничего. У меня такое хорошее настроение, если б ты знал!
Ринчинов молча развел руками.
Жамсо Тумунов первые два года войны стоял в Монголии против предполагаемого нападения Японии и написал поэму «Сухэ-Батор», которую оттачивал на протяжении всего своего дальнейшего боевого пути. Написал, каким этот герой монгольского народа предстал перед ним, каким он его увидел.
Гроза надвигалась издалека. Сначала главный читатель страны товарищ Сталин сказал, что и «Звезда» и «Ленинград» – худшие советские журналы. Бюро Ленинградского городского комитета партии большевиков поменяло редколлегию «Звезды» и ввело в нее писателя сатирического склада Михаила Зощенко; это было в июне сорок шестого. На беду, снятый с должности главный редактор «Звезды» Виссарион Саянов успел заранее подготовить июльский номер журнала. Зощенко, просматривая этот номер, увидел в нем свой рассказик «Приключения обезьяны», уже печатавшийся в детском журнале «Мурзилка». Поскольку введение Зощенко в редколлегию означало, что он в некотором фаворе, он не догадался высечь самого себя и не снял рассказ – сущую безделицу о везучей мартышке из южного города.
