Между тем десятилетний Витя, посадив крошку Соню на кровать, чтобы по ногам ее не засквозил морозный воздух, когда отец придет с улицы, и вручив ей тряпичную куклу, которую можно было пеленать в кусок потертой серой байки и баюкать, принялся читать ей библиотечную книжку. Он мог прочесть ей что-нибудь совсем детское, из учебника «Родная речь», о природе и о товарище Сталине, но сам для себя он читал «Повесть о настоящем человеке» и теперь не мог остановиться.
– Слушай, Соня, дальше, – строго сказал он. – Об этом подвиге знает весь мир, и ты о нем знать должна, чтобы вырасти настоящим человеком. Любить Родину и приближать счастье всех людей на земле.
И он продолжил вслух:
«Развязка наступила сразу. Мотор осекся и замолчал. Самолет, точно соскальзывая с крутой горы, стремительно понесся вниз. Под самолетом переливался зелено-серыми волнами необозримый, как море, лес… “И все-таки не плен!” – успел подумать летчик, когда близкие деревья, сливаясь в продольные полосы, неслись под крыльями самолета. Когда лес, как зверь, прыгнул на него, он инстинктивным движением выключил зажигание. Раздался скрежещущий треск, и все мгновенно исчезло, точно он вместе с машиной канул в темную густую воду»[16].
Соня перестала пеленать куклу. Глаза ее тревожно горели. Она заплакала.
– Ты чего? – спросил Витя. – Летчик не погиб. Не плачь.
Соня продолжала плакать. Брат вздохнул, взял сестру на руки и стал ходить с ней от окна к окну, а они все были покрыты светящимися морозными узорами, ничего не было видно за ними, только иногда слышно бег скрипучих саней да крики возчиков: «Но, но, Сивка! Но, но, Карюха!» Чувство покинутости не было известно детям. Они жили в большом сказочном мире под красными пятиконечными звездами.
Мать приехала из Творогова совсем потемну. Привезла несколько омулей, что продала ей скупая племянница. Торопилась с остановки. Привез ее не Сивка-Савраска, а новейший, прогрессивнейший автобус ЗИС. В его салоне удушающе пахло бензином и выхлопными газами, было очень знобко. Свежий морозный воздух помог матери перебороть подступившую тошноту. Она шибко пошла за ледяную речку, ступая по скрипучему снегу подшитыми катанками и улыбаясь ребенку, которого несла в себе. Витя один дождался ее. Павел и Соня спали. Витя услышал шаги матери по двору; если бы это был кто-то чужой, собака бы покинула нагретое гнездо конуры и залаяла; стал разжигать керосинку. Мать считала, что все сыновья в Тимлюе, в республике и в стране такие же, как ее Витя, и ей было спокойно от осознания своей правды, от счастья жить и трудиться.
В пятидесятом году, одиннадцатого февраля, у Камариных в Кабанском роддоме родился сын и брат. Седьмого февраля были именины мученика Александра Римлянина, одного из семи сыновей мученицы Филицаты. Когда это было и где, и было ли, но мать решила назвать сына Александром, самым частым именем у русских. Витя приносил из школы книжку «Повесть о Зое и Шуре», написанную мученицей-матерью Любовью Космодемьянской. В этой книжке Шура, Александр Космодемьянский, был героем-мучеником немецкого фашизма. Валентина Камарина была уверена, что войн уже никогда-никогда больше не будет в Советской стране, во веки вечные. Но ей очень хотелось, чтобы новорожденный носил героическое имя, как и первенец Виктор.
Армия Северной Кореи между тем готова была перейти 38-ю параллель и начать войну на воссоединение обеих Корей, в том числе руками и средствами советских людей, и наш Зоригто Эрдэнеев к этому времени находился в южнокорейском Сеуле. Жена Долгор родила ему в Москве второго сына. Родители назвали его самым популярным русским именем Александр.
В одна тысяча девятьсот пятидесятом Эрдэнеев поселился в японском отеле «Чосон» города Сеула. Он записался на городские курсы английского языка, есть ходил в американский ресторан, утром, в обед и вечером заказывал там большие говяжьи стейки. Наша разведка доложила в Москву о подозрительном японце, питающемся мясом. Эрдэнеев получил замечание Центра.
Эрдэнеев стал посещать самый известный буддийский храм Сеула – Чогеса, заделался вегетарианцем. Пожалуй, это могло устроить обе стороны: советская не рекомендовала ему есть мясо; для американцев смена питания выглядела как олицетворение интереса агента к буддизму. Зоригто же начал посещать Чогеса не только для того, чтобы заняться дзен-буддийской практикой. Он принялся рисовать главный зал Будды, построенный в тысяча девятьсот тридцать восьмом году из сосны, привезенной из Северной Кореи – со знаменитой горы Пэктусан. Эрдэнееву вспомнилось, как хотел он в предвоенном еще сороковом на декаде в Москве поучиться рисунку у Романа Мэрдыгеева, но не смог этого осуществить. Теперь во что бы то ни стало нужно было сойтись с монахами ордена Чоге. Он хотел, чтобы они сами заметили его. Он сделал для себя вывод, что его нагасахай Буда Булатов бежал из советского детского дома затем, чтобы осуществить свою давнюю мечту – стать ламой, буддийским учителем. Надо было поискать здесь, в Сеуле, а то где же еще будет доступно это?
