Известняк для производства цемента добывали в пяти километрах по Хамар-Дабану и речке Еловке. Строительство Цемзавода отдавало авантюрой. Еловское месторождение не было достаточным. Однако добрые наивные люди сжалились над индустрией – в пятидесятом году крестьяне Данила Прокопьевич Таракановский с сыном Аркадием показали геологам, прибывшим по их письменному обращению, место, где они издавна промышляли побелочный известняк. Отцу и сыну сказали спасибо, их не расстреляли и не сослали в лагеря. Геологи произвели доразведку и выявили немереные запасы камня более качественного, чем еловский. Началось строительство дробильно-сортировочной фабрики, карьера, прозванного Таракановским, поселка Горный. А пока по канатно-воздушной дороге, шагающей опорами с синих гор и по колхозным полям до Цемзавода, вагонетками доставляли сырую руду с Еловки. Те, двигаясь на колесиках по тросам, скрипели, болтались, сыпали фракции известняка из прорех на специальную защитную сетку. К нескончаемому пению полевых и лесных птиц, утреннему и вечернему мычанию коров, лаю собак и крику петухов добавились мажорные скрипично-струнные металлические звуки. Индустрия возвысилась над колхозными полями стальными опорами, заводскими трубами.
Мать-медведица утром решила покачать свое чадо в обвисшей на таежном взгорке пустой вагонетке. Вагонетки дернулись идти на завод, там в одной из них рабочие и обнаружили медвежонка, сидевшего без всякого страха и довольного прогулкой. То-то было смеху!
Каменск получился поселком, как в будущем гимне республики – сразу озерным, таежным и степным. Озеро Байкал было видно с невысоких отрогов Хамар-Дабана, таежный ветер дул с них смолами хвойных, настоями трав и снегов, степь подступала Кударинская.
Вскоре к Камариным из Кудары приехал погостить родной брат Петра Семеновича Маросеева, Валиного отца, Григорий Семенович. Прежде он учительствовал и директорствовал в школе, но теперь сделался совсем стар, решил погостить у родни. Григорий Семенович был с длинной седой бородой, степенный и строгий, в косоворотке, подпоясанной ремнем, в яловых начищенных сапогах, старинных казачьих галифе. Он был из числа тех, кто помнил царскую Россию, его молчание было особенным, тая незнакомые картины и обстоятельства. Такие деды ревностно оберегали древние народные устои. Витя повел Григория Семеновича по его просьбе смотреть новинку – канатно-воздушную дорогу. Старик расспросил внучонка, как она работает, умилялся случаю с медвежонком. Долго они стояли, ожидая: а вдруг из какой-нибудь вагонетки раздастся рычание, мать-медведица поедет на поиски загулявшего чада на завод? Стояли, шутили. Витя сначала подумал: а хорошо бы дед Григорий стал у них жить. Но потом передумал, не хотелось предавать память о дедушке Петре.
Корова у них была все та же, что и четыре года назад, из-за которой Петр Семенович решился по-страшному уйти из жизни. Утром перед школой в месяцы, когда корова не была в запуске, не ждала теленка, и в школьные каникулы Витя сдавал бидон молока на колхозном приемном пункте. Друг Петя Романовский сдавал от своей коровы. В теплое время года друзья, сдав молоко и оказавшись обратным путем на берегу Тимлюйки, выполаскивали свои бидоны и мечтательно выпивали ополоски. Это и составляло весь их молочный рацион.
Витя читал книжки, слушал скупые, полные злой иронии реплики взрослых и понимал, что они все живут неправильно. Советская власть – это хорошо, а власть коммунистов – это плохо. Не то, конечно, надумывали себе сестра Соня, а потом и брат Саша, маленьким доставалось в день по целой кружке молока, у них было другое представление о порядке вещей.
Витя и Петя шли улицей Заречной на старый каменный мост. Отраднее всего было летом. Душа раскрывалась навстречу долгим солнечным часам, зелени, пенью птиц, звучным перекатам речки, играющей цветной галькой. И золотой осенью тоже было радостно.
Статистика не была детям известна, радио и газеты сообщали только бодрые новости. Друзья шагали весело, но не в ногу: Петя неловко шаркал в больших, не по размеру, истончившихся до дырок ичигах, перевязанных бечевой, а Витя легко и даже изящно ступал в заплатанных городских кожаных ботинках. Такую походку он выработал, еще когда мать велела ему беречь первые ботиночки для меньшого брата Юрочки. Теперь Витя сам без напоминаний берёг ботинки. Саше они станут впору нескоро, мать продаст их, когда они станут жать, а может, по доброте своей отдаст нуждающимся. Витя и Петя дорогой говорили о будущем. Они недавно били в тайге с большими ребятами кедровую шишку, а на следующий сезон заделаются рыбаками и станут кормить рыбой семьи. Витя посмотрел на свои ботинки и сказал:
– Как ты думаешь, Петя, через десять лет жизнь станет лучше?
– Конечно, – откликнулся Петя. – Папа сказал, что разбомбленные фашистами страны будут получать хорошие урожаи, мы не станем отсылать им нашу еду.
