В Тимлюе возводились цементный завод и дома для заводчан, и колхозники принимали у себя в избах на временное жительство молодых специалистов.
Не хотел сибирский народ в города ни за какие коврижки. Лучше быть диким, невоспитанным, чем спины гнуть перед господами. Здесь, за Байкалом, на беду, близко оказался Пекин. И давай туда-сюда мотаться русские послы, бояре, мандарины и иезуиты римско-китайские. Оттого-то села здесь и называются Посольско – посла-московита со товарищи там убили; Боярско – там убили бояр. В Степной дворец ссылали внебрачных детей генералиссимуса Суворова и сподвижников его. Суворовы – степнодворецкая фамилия. Деревенские принимали у себя городских, и породистых, и беспородных. Камарины были из детей меньших боярских. Да когда это было. Говорят, наследственность вбирает в себя и новоприобретенные навыки. Нынешние Камарины были крестьяне, но на язык остры не по-крестьянски. Саша у Вали родился голубоглаз, в отца. Нраву оказался благородного, был спокойным и покладистым ребенком. Витя, Соня и Саша Камарины были лобастые, большеголовые, книгочеи, будто в профессорской семье родились.
Квартиранты показали Вале городскую моду. Она носила ситцевый платок дома, на улице зимой шаль, весной и осенью шерстяной платок. В городе в моде были европейские крохотные дамские шляпки, одни прозывались таблетки, другие – арбузная корка, их носили на затылке широкой частью, остриями прихватывая уши. Это было не для села посреди семи ветров, то с Байкала, то на Байкал. Городские поневоле становились похожими на деревенских. Юбки по-прежнему негласно считались нижним бельем; городские носили платья, как и деревенские, последние поверх платьев повседневно надевали фартуки – запоны, в холодное время года – спинжаки, курмухи, телогрейки. Кирзовые сапоги носили мужчины и женщины, летом на выход женщины щеголяли в домашних тканевых тапочках. Заводчане-мужчины могли в выходной день обуться в штиблеты, деревенские – никогда. Это было ниже достоинства. Сапоги надевались и в самый жаркий день непродолжительной летней жары, перетерпеть ее удавалось.
Тимлюйцы потешались над первым двухэтажным восьмиквартирным домом номер два по новой улице Строительная. Построен он был еще в тридцать шестом году под замысел возведения завода. Дом прозвали инкубатором. В его восьми трехкомнатных квартирах проживало порядка ста пятидесяти человек, около двадцати человек в одной квартире, в каждой комнате по семье. Люди были в основном из полуголодной Центральной России, с Поволжья; крестьянская беднота, вырвавшаяся из своих деревень по оргнабору. Инкубаторские жили как одна семья. Истощенные невольники нового строя, они не любили просторы, внушающие старомодную степенность поведению и речам. Если не работали, то терлись в дому и около дома, громко судачили, ссорились, не сближаясь с колхозниками, которых презирали, как вообще презирали в советское время городские деревенских. В лице колхозников инкубаторские презирали свой вчерашний день.
В войну дом номер два на Строительной приутих и опустел. За пять послевоенных лет снова стал наполняться: подросли парни и девушки, переженились. По вечерам тесно сидели при керосиновых лампах, жарко топили печи дровами и углем. Теплоэлектроцентраль возводится в интересах производства, о людях бы и не подумали, если бы не нужды промышленности. В квартирах заводчан появилось электричество. Технический прогресс – это знамя, за древко которого стали цепляться трудовые руки.
Из колхозных изб квартиранты уходили в возводимые дома поселка Цемзавод. За несколько месяцев до рождения Саши из Цемзавода был образован рабочий поселок Каменск. Белокаменск звучало бы лучше, ведь известняк – камень белый; однако такое название слишком еще напоминало о Гражданской войне и белогвардейщине.
В почете теперь была профессия геолога. Это тот, романтические открытия которого создают гиганты – новые заводы и города. Младенец Саша Камарин решил, что станет геологом, но пока не умел говорить и не мог сказать об этом.
