Его не было дома, он был на первой серьезной рыбалке, когда загорелась у них на задах изба Ивана Арчка. Для Саши Камарина это было первое детское воспоминание. Ему был год с небольшим, и ему тоже очень нравилось жить. Он сидел в избе под присмотром сестры Сони, очень строгой. Соня по маминому заданию мела веником пол. И вдруг калитка во двор гулко распахнулась, громко и неистово залаял черный мохнатый Жучок. Соня напугалась: думала, кто-то чужой лезет в дом. С появлением Каменска и каменчан в селе теперь бывало неспокойно. Но сквозь калитку устремились озабоченные мужики, женщины, с руганью они несли лопаты и багры. Появились большие ребята, и все они бежали через калитку в огород. Саша залез на отцову постель, с нее на стол у окна во двор и, приплюснув нос к стеклу, силился понять происходящий переполох. Люди бежали во двор и дальше через огород. Соню пронизала тревога: «Что-то с мамой?» Отец был на лове. На задах валил дым, послышался хруст ломаемых бревен и досок и треск искр. Последним через двор пробежал сам Арчок с дочерью Марейкой. Соня подумала: «Надо бежать, мы с Сашей сейчас сгорим. Сейчас пламя придет к нам в дом, и мы сгорим». Саша все так же внимательно и неотрывно смотрел в окно. Люди бегали теперь туда и обратно. Много народу. Прибежала пропахшая дымом мать.
– Сонька, – сказала она грустно, – колдун-то наш, Арчок, сгорел. К нам пожить в баню попросится. Беда! Мы ведь соседи. Обязательно попросится. Я ночи не сплю. Как там наш Витя на рыбалке, не утонул бы. А тут Арчок!
Мать взяла Сашу на руки, и они все вместе пошли на пожарище. Мать редко носила сына в эту сторону, ко Всемирному полю и уходящим на запад горам. Так сейчас хорошо ему было с ней. Мир был очень тесный и родной, с повседневными запахами тайги и поля, домашнего хлеба. В огороде белыми и лиловыми цветами с желтыми сердцевинами цвел картофель. Аромат его цветов очень тонкий и нежный. Но сейчас очень грубо пахло дымом. Чернели мокрые остовы бревен. Стояли люди. Саша заплакал. Соня подала ему в крошечную ручку цветки картофеля, и они с матерью пошли обратно в избу.
Мать стала варить детям и себе пшенную кашу. Остатки старой картошки ела свинья, а новая еще не налилась. Саша внимательно следил за действиями матери, потом за паром, что стал подниматься от чугунка с кашей. Соня сердито наблюдала за всеми и за всем. Тут тяжелая обитая дверь распахнулась, и в избу вошел Арчок. Он обнажил голову и перекрестился на иконы. Картуз у него был железнодорожный форменный, поданный от покойника деда Калины, одежда грязна. Соня надулась еще больше. Вид погорельца не устроил ее.
– Иван, садись с нами чаевничать, – пригласила Арчка мать. – Горе-то у тебя какое.
Арчок присел на лавку справа от порога. На лавке слева стоял большой металлический бак с питьевой водой. Молчал.
Валя положила в миски кашу Соне, себе в одну с Сашей и Арчку миску.
– Иван, садись, поешь горячего!
Арчок встал и поискал взглядом рукомойник.
– Я разуваться не стану, портянки у меня стары. Подай мне, Валентина, кашу сюды к порогу.
Валя подала Арчку миску и ложку.
– Вот, Иван, каки добры времена наступили. Я тебе полно миску каши могу подать. А вспомнился мне второй голод, послевоенный, когда я чуть не померла. Павел раздобыл тогда стакан кукурузной крупы, я заварила себе блюдечко кашицы и соседке Савиновской только одну ложечку подала.
– Добры, добры теперь времена, – закивал погорелец. – У меня от второго голода моя Авдоття померла. Я ей луковицы саранок копал на опушках в июне, варил, а она мне: «Рыбки, рыбки бы, Ваня». Вот кака вреднушша была, царствие ей небесное! Не смогла одыбать на саранках от весеннего голоду. Остался я один с Марейкой. Приду вечером в избу, и Марейка придет. На улице смеркатся, и мы смеркамся. На улице рассветат, и мы рассветам. А зимой печку топим и сидим рядом, молчим вдвоем. Вот брава жись! Бравенна!
Руки, изрядно грязные, в саже, он мыть не стал. Было видно, как он голоден. Соня смотрела на него с осуждением. Арчок заметил ее напряженный взгляд.
– Я ить, Валя, не колдун никакой, – сказал он матери. – Одно мать моя, и дед мой, и прадед мой в травах толк знавали и мне передали. А травы мне тако нашептывали и шепчут, что я работать, как все, не мог.
– Како же нашептывали? – с любопытством спросила мать.
– Дык не словесно, а свое, что я не в силах передать. Травы не работают, стоят. И я захотел не работать, а стоять, их слушать. Очень древнее от них исходит, Валя. От Сотворения мира неизменное. Оттого травы и имеют лечебную пользу. Каждая щебечет едва слышно и не растеряла свое щебетание за вечны веки.
– Как, Иван, будешь жить-от теперь?
– Марейка моя парня встрела заводского. У яго теперь станет жить, и меня ее жених пригласил жить. Там у яго есть отопленье центрально.
– Ну и ладно, – обрадовалась мать за Арчка и что он к ней не попросится. – Ты, Иван, мойся, одежу чисту носи, чтобы Марейке за тебя стыдно не было.
Арчок закивал головой. Он доел кашу, и Валя налила ему чаю с капелькой молока.
– Иван, кто же мог пожечь тебя?
– Знамо кто. – Арчок усмехнулся. – Знамо кто.
– Кто же?
