Вот какой он был родителям помощник. Учился на отлично, по дому матери все помогал и нянчил сестренку и брата. Стирает пеленки – попутно выстирает себе майку, и майка у него всегда чистая. Помогал матери полоть и поливать овощи в огороде. Все и везде он видел, какие есть неполадки во дворе и в огороде. Где что надо наладить, прибить где доску или забить дыры, чтобы куры в них не убежали. Никакой работы не боялся. Продавал в выходные дни по утрам овощи, лук и букеты садовых цветов на Каменском базаре и к учебе в шестом классе сам себя одел и обул.
На этот период существуют такие красноречивые цифры. Если бы взрослый колхозник захотел приобрести себе костюм, нужен был бы его полный годовой заработок. За килограмм сливочного масла он должен был отработать шестьдесят трудодней. Вот и приходилось вырабатывать оптимизм, петь зажигательные и веселые песни.
Но жизнь и вправду улучшалась. В городах появились первые холодильники, подростковые велосипеды. В моду вошла посуда из цветного стекла, было создано свыше четырехсот ее образцов. Посуда дошла и до Тимлюя. В огромной очереди в сельпо на росстани Вале Камариной достались красивые тяжелые темно-синие рюмки с ребристыми гранями. Конечно, ей больше бы пригодилось что-то другое. Отказываться от рюмок, однако, она не стала: их краями так удобно вырезать кружки для пельменей, которые она тут же задумала состряпать на Новый год, через пару месяцев. Маленькому Саше, новой надежде семьи, через четыре месяца исполнится два года.
Мать решила устроить для детей в избе настоящую новогоднюю елку. За игрушками для нее, ну и со списком других покупок поехала в Улан-Удэ. Хрупкие игрушки купила самыми последними, отстояв длинную очередь у лотка на морозной улице, проморозив ноги в старых подшитых валенках. Ей достались два стеклянных шара, серебристых, с фиолетовыми ободками посередине, очень искусно выдутый изящный самоварчик, тоже серебристый; зайчик, легко догадаться, что серый, с прижатыми к груди лапками с черным на кончиках. Кончики ушей зайца тоже были черные, а носик розовый. Еще досталась витая сосулька, золотисто-серебристая. Радости у матери было сколько! Ехала домой железной дорогой в битком набитой мотане и два часа держала игрушки за ниточки высоко над головами других пассажиров, чтобы не разбить. Мечталось, чтобы Павел привез на коне, запряженном в сани-розвальни, высокую стройную елку, срубив ее в бору возле Елани. Все было очень хорошо, волшебно, красиво.
В новом 1952-м война между Северной и Южной Кореей продолжалась. Происходило много такого, что не касалось советских людей непосредственно, но давало понимание: в быту нужно довольствоваться малым. Эта мысль была главная.
Эрдэнеев по-прежнему находился в Сеуле. Его почему-то берегли и не давали задания разрабатывать шпионскую сеть обеих Корей, что неизбежно означало бы отправку в район боевых действий. Он не знал корейский язык достаточно, чтобы сходить за корейца. То, что делал он теперь, казалось ему легким: на территории третьей страны заниматься агентурной сетью страны четвертой. Находясь в Сеуле, он исследовал сеть китайского идеологического влияния. И нашим, и американцам теперь нужны были одни и те же сведения, пусть с разными установками. Нашим нужно было распространять и углублять влияние коммунистических идей на Южную Корею, американцам то же самое ограничивать и пресекать. Одним Эрдэнеев поставлял сведения для борьбы с другими, и всем верные. Нашим он изначально поставлял верные сведения, американцам – верные по заданию наших. Усиления Китая в Сеуле по разным причинам не хотели обе стороны. Отдушиной для разведчика стали посещения храма Чогеса.
Он вспоминал бедную свою родину, где тысячи монахов и десятки храмов уничтожены, прервано общение с таинственным миром невидимых, несущих благодать движениям души. Эрдэнееву стало казаться, что по своей воле он никогда не покинул бы стены Чогеса. Он был неприкаянный, оставленный всеми, конь Бусадаг. Теперь часто обращался он сам к себе с этим именем. Отдаваясь утонченным мыслям, внушаемым цветением лотосов храма, переставал существовать в бренном грубом мире войны и шпионажа.
От дацанов в Чогеса было много отличий, так как многие элементы архитектуры создавали впечатление, что это дворец. Храм-дворец – это сочетание духовного и светского начал в высоком понимании примиряло очевидное фактическое нищенство монахов и таимое, томящееся их духовное благородство.
