Пациенты сидели в холле. Там все сделано для людей, красиво: стены выкрашены нежно-зеленой эмалью, стоят кадки с цветущими красными розами, окна прикрывает белый вологодский тюль, работает цветной телевизор, вблизи него диваны из кремового кожзама, столик со свежими газетами «Правда», «Правда Бурятии», «Молодежь Бурятии», «Байкальские огни», журналами «Сельская жизнь», «Работница». И тут прибегает медсестра Цырена и начинает шептаться с врачом из процедурного кабинета. У Цырены родня в приграничном с Монголией Кудара-Сомоне. И вдруг все начинают шептаться. А потом обсуждать громко. И с улицы пришел электрик и то же самое говорит.
Родня Цырены Зоя ей по телефону звонила с базы Кударинского райпо, такое было невероятное происшествие, что не могла не позвонить. И люди говорят: «Ну вот, скоро конец света, все к этому идет!» – «Конец света, конец света! А что случилось-то, девки?!» – «А всегда что-нибудь случается». – «Ну и вот. Пусть случается. Лишь бы не с нами». – «Что с нами, что не с нами. А зачем это нам? Эти пришельцы». – «Это все, конец советской власти, я вам говорю. Врали нам про нее. Никого не слушайте, все врут». – «А Павел – он воевал. И что, ни за что?» – «А что?» – «Так пришельцы на НЛО прилетели. Здеся сядут, чо делать будем?» – «Выкрасят нас в другой цвет, в морковный. Будет планета овощей». – «Скажешь тоже. Не смешно».
У Павла Камарина голова закружилась от этих слов, болтовни тревожной. Будто вчера был здоров, а сегодня заболел.
Цырену спросили построже, и она рассказала:
– Зоя, моя родственница, взяла бинокль на базе, у них пограничная зона, был на базе райпо армейский бинокль. Она затылком почувствовала, что надо взять бинокль и пойти смотреть. Меньше чем в километре на взгорке обнаружился светящийся серебристый круглый объект размером больше, чем дом. Вот объект – и все. Не тарелка. По улице оранжеватый свет разлился, ветер подул желтый и песок в желтый окрасился. У женщин юбки и платья пожелтели, у кого и лица стали серыми, как тоска. Больше пятидесяти человек собралось. А из шара существа в блестящих розовато-оранжевых одеждах стали выходить и заходить. Росту по три-четыре метра. Двое высоких, двое пониже. Милиция понаехала с биноклями. Раз – туда. А эти мгновенно исчезли, словно их и не было. Одна примятая трава осталась.
– Пустое, – сказал кто-то. – Это Голливуд балуется. Как проникнуть на территорию чужой страны? А в нелепом виде всё можно. Не верю. Стрелять надо было.
– Плохой знак, – сказал еще кто-то, – разорение идет. Не верьте никому. Всему, что будут говорить, – не верьте. Кивайте для острастки, чтобы отвязались. Мастера спасутся. А яйца – не спасутся.
– Какие яйца? – засмеялся еще кто-то.
– Это я так идиотов назвал. Белая скорлупка тонкая, упал и растекся. Людьми надо быть, и ничего не случится. Многие весь свой век эмбрионами проживают.
В голове у Павла Камарина мутилось. Слег он. А двадцать первого мая, на другой понедельник, санитарная машина привезла его домой как безнадежного ракового больного. Тут к старикам приехал из города Мирослав.
Бабушка его встретила с поезда в пять утра. Не на станцию ходила, конечно. Дома не спала, самовар кипятила, блинов настряпала и ждала. А дочь не спала, потому что ей к восьми утра на работу в поселок идти.
Был конец мая, утро холодное и туманное. Бабушка Валентина Петровна по двору ходила в теплом шерстяном платке и шерстяной китайской кофте на теплой подкладке, сын из Читы привез. Он всегда ей кофты привозил. Еще жива индийская кашемировая выходная – лет-то ей сколько! Бабушка бережет подарки. Она корову подоила и в стадо выпустила. В огороде редиски, будто цветов ярких, нарвала, и тут щеколда стукнула, Мирослав явился. Он после службы в армии справный стал, заматерел. Сначала в госпитале поваром служил, а потом, поскольку в операционной не хватало персонала, был назначен операционным медбратом. Все навыки медицинские получил. Бабушка ему с ходу:
– Мироша, спасибо, что приехал. Ухаживать за дедом мы не умем, помогай.
Мирослав десять дней кряду делал деду Павлу уколы, массаж, носил на своей спине в баню мыться. Дед молчал, как всегда, был молчаливый. Зуд у него был по коже, а баня помогала. Десять дней Мирослав просидел возле деда и уехал в город на работу. Он так теперь работал: десять суток работает, десять проводит у постели деда. С осени Мирослав нехотя собирался восстановиться в университете, а пока устроился на хорошую зарплату инкассатором в банк. После армии охотно брали в инкассацию таких, как он.
Так все лето прошло. Бабушка писала детям и внукам, чтобы в гости не приезжали, не до них. Павел плохой. Одного Мирослава теперь в Тимлюе ждали с нетерпением. Дед слабел. Когда мог, книжки читал, до которых был большой охотник. Даширабдана Батожабая трилогия «Похищенное счастье» ему глянулась. Раньше такие толстые книги некогда было читать. А тут горькие слезы умирающего нет-нет да сбегут на страницы, затуманят буквы. Протрет глаза и снова читает.
