Когда Павел Калистратович дочитал первый том, его стал читать Мирослав. Хотелось быть к деду поближе. Верно, тот думает о Боге? Что скоро по близкой смерти ждет его божеский суд? Почитал Мирослав Батожабая и задумался.
Деду ближе родная Бурятия, чем Бог? Дед – атеист? Так крещеный же. Постеснялся Мирослав спросить деда: «Ты атеист? Почто читаешь про бурятскую старину, когда надо бы Евангелие читать? Или на Бога обижен, что на войне столько добрых товарищей погибло?». Дед бы ответил: «Да, обижен. Люди сами всё превозмогают, а чтобы Бог помог – такого я не помню». Внук не спросил деда, и дед не открылся.
День рождения Мирослава в первых числах сентября. И читинского брата Паши в тех же числах. Паше год остался до школы. Они с отцом задумали в этот день съездить к военным и прокатиться в настоящем боевом танке. А вечером поесть вкуснейший торт, который испечет мастерица-мать. Маленький Паша не знал, что дед Павел умирает.
Мирослав не собирался отмечать свой день рождения. У него была смена. А завтра – на поезд и ухаживать за дедом. И черт бы побрал дурацкую учебу – начинается учебный год, нужно идти в университет и валять там дурака безо всякого смысла. Кстати, что теперь должны провозглашать журналисты? В стране жесточайший кризис, о котором не думалось еще год назад. «Отец умер, – позвонила племяннику тетя Женя, – умер в твой день рождения». Это знак. Дед помнил о дне рождения Мирослава и очень хотел избавить внука от тягот ухаживания, приносящих одну скорбь. Дедушка Павел был верующим. Он верил в родных людей, русских и бурят, и любил Тимлюй.
Отовсюду поехала родня. Размещались в избе преставившегося, в квартире дочери, в поселке у родни. Ночевали рядом с гробом, обитым красным ситцем, у которого младший сын Валера, который был хиротонисан в сан диакона, не переставая читал молитвы по любимому им полному сербскому требнику. День похорон был очень ясный, чистый. Накануне шел дождь, улица и дорога утопали в черной непросохшей грязи. Но небо – небо было синё, высоко и торжественно. Из правления совхоза ветераны принесли совхозное знамя. Оно было на красном древке, из тяжелого вишневого бархата, богато расшитое вручную золотыми колосьями, гербом РСФСР и золотой надписью: «Пролетарии всех стран, соединяйтесь!» Ветераны развернули знамя и понесли его во главе скорбной процессии. Их лица были суровы и строги. Они думали: «Что творится со страной?! Павел Камарин умер вовремя. Пощади его Бог!»
Так шли долго. К обочинам улиц были прижаты трактора и грейдеры, комбайны и грузовики. Была страда, ее задержали ливневые дожди, и сегодня никто не выезжал на ниву, рассчитывая, чтобы к завтрему она подсохла. Миновали росстань, правление совхоза и пошли по улице, ведущей на кладбище. Люди выходили из изб и смотрели вослед необычно большой для села и очень торжественной процессии. За гробом шел единственный оказавшийся при отце сын – Валера. Высоколобый, грузный, с окладистой бородищей. Пел псалмы, шатался. С утра выпил водки, и его поддерживал двоюродный брат Юра, чтобы соблюсти приличия.
Валеру отец любил особо, то есть как ребенка. Валеру брал в свой сокровенный побег к свободе: на скачки и бега, на Улан-Удэнский ипподром. Ставил перед ним в пивной большую запотевшую кружку ледяного пива, которую мальчик одолеть не мог.
«А где Виктор?» – шептались все тихонько. «Виктор? А он не приехал. Обругал сестер и братьев. Что они лицемеры, плохо к отцу относились, и не хочет он их никого видеть». – «Кто бы мог подумать! Он же такой знатный человек! Видимо, что-то не просто в доме у Павла было». – «А Саха, Саха-то где? Почему Саха отца не хоронит?» – «Он в экспедиции в горах, в Окинском районе. На вертолете выбирацца. Не успеват, однако». – «Не успеват».
Когда поставили гроб рядом с отверстой могилой, мимо, в пятистах метрах по направлению к Байкалу, прошел тяжело груженный товарный поезд, колеблющий мягкую, как пух, кладбищенскую землю. Сын Александр сидел в локомотиве рядом с машинистом и видел похороны, всех своих. Мирослав обратил внимание на поезд и подумал: «Наверно, в нем едет Саша, дядя». Мирослав стоял в стороне, и на него мало кто обращал внимание. Рядом с ним остановилась незнакомая старушка, маленькая, во всем старинном строгом и траурном. Она смотрела на гроб, не приближаясь, как и внук усопшего. «Паша, какой красивый!» – вдруг выдохнула-прошептала она, никого не замечая. Мирослав не мог спросить ее, кто она такая. Он невольно посмотрел на лицо деда, еще не закрытое крышкой гроба, на орденскую колодку на новом пиджаке. Дед в молодые и средние годы жизни был лицом братсковат. Голубые глаза казались узкими, лицо, покрытое бронзовым загаром, было полным, широким и скуластым. Теперь в нем был виден славянин. Глазные впадины говорили о большеглазости, нос покрупнел и оказался с хищной горбинкой, овал указывал на доликефалию, кожа посветлела, волевой подбородок был тяжел и крупен. Павел Камарин отходил в древнюю Московию, страну предков.
