– Папа, папа! Почему я не свозила тебя в Москву?! – вдруг встрепенулась в черном красивом наряде дочь Софья, стоявшая у всех на виду на подъеме рельефа.
Мирослав посмотрел на нее сердито. И что дед увидел бы в Москве? Праздную толпу, чужую и равнодушную? Ни о чем, кроме того, сколько его друзей-товарищей и соседей легло в кровавых боях под Волоколамском, он не подумал бы и не вспомнил.
Софья недавно вернулась из Америки, где заработала прилично, преподавая русский язык по приглашению одного из известнейших американских университетов. Она, конечно, могла бы свозить отца на экскурсию в Москву, но ей и в голову это не пришло раньше, а сейчас надо было оказаться замеченной, первой, самой выдающейся. С американского заработка она собиралась построить новую дачу. Ту, что была, построил муж, крупный начальник. Софья ее критиковала и теперь очень кстати могла доказать мужу, что она его значимей, построит такую дачу, какую тот не смог. Братья не дружили с Сонькой, избегали ее командирских замашек, язвительного тона. Мать всегда раньше им говорила, что, если курица поет петухом, это не к добру. Мать выслеживала в курятнике такую певунью и немедленно рубила ей голову, варила вкусные щи. Сонька не хотела быть курицей, которая поет петухом, очень модничала по-женски. Ей было трудно быть сразу какой надо и такой, какая она есть. И надо признаться, имея страсть к порядку, она и сегодня сделала так, чтобы все вопросы сходились к ней и она их решала; хотя могло быть и так, что все камаринские имели склонность к порядку и организованности и все решалось само собой.
Мирослав отошел подальше от незнакомой старушки, дедушкиной воздыхательницы, ему не хотелось быть нечаянным свидетелем ее переживаний. Он посмотрел на бабушку Валентину Петровну, не узнавая ее. Он помнил нелады между стариками, а сейчас словно этого и не было. Бабушка была очень тиха, переживала что-то свое, ни с кем не делясь. С неподдельной скорбью смотрела она то на лицо покойника-мужа, то на разверстую могилу. Она всегда была верна Павлу, как теперь называла усопшего – против прежнего «он», и достоинство читалось в выражении лица и всей ее фигуре, тщательно подобранной фабричного шитья одежде, которой лишней никогда не было, почти не было из чего выбирать.
Вернулись пешим ходом домой, через две сырые улицы и росстань в росчерках грязных шин. Ворота по обычаю, если в доме есть покойник, были широко распахнуты, и в них заходили все, кто знал усопшего. Стряпки наготовили сытных блюд на печурке летней кухни, начав со вчерашнего вечера, принесли целый бак сдобных тарочек с черничным вареньем. За первый поминальный стол посадили работников совхоза. Они с суровостью на трудовых, дочерна загоревших лицах помянули товарища, встали и пошли по домам. За второй поминальный стол посадили безмолвствующие семьи многочисленных соседей. За третий стол, как требовал обычай, посадили ближайшую родню, больше других пребывающую в печали.
Все удивлялись, какое после стольких дней дождей синее, знойное и щедрое небо! Родня только села на скамьи, взяли в руки граненые стаканы с малиновым киселем и по блину, как вдруг со стороны Байкала ветер пригнал небольшое белое облачко. Оно мгновенно выросло прямо на глазах. Прогрохотал гром среди ясного неба, и прямо на поминальный стол пролился дождь. Все вскочили. Происшествие было столь мистично, что люди зашептались: «Видно, Павел умилился, что похороны бравы, богаты. Жил скромно, не ожидал такого». Сестра Мирослава Аня раскрыла над собой красивый оранжевый зонт. Отец недавно подарил ей, она еще ни разу им не успела воспользоваться. Дождь закончился мгновенно, почти не навредив расставленным на столе кушаньям. Аня положила зонт на скамейку под сиренью в палисаднике. Хватилась вскоре: нет зонта.
Дочери был понятен отец, не приехавший на похороны из Читы. Она только не знала одного: что он живет ожиданием собственной близкой смерти и ему нестерпимо было бы видеть всю эту поверхностную обрядовую сторону похорон. Родственники стали есть пищу, словно политую живыми солоноватыми слезами Павла Камарина, не отвергнув ее и не заменив на не тронутую дождем, имеющуюся в избытке.
Мирослав отправился с дядей, опоздавшим на похороны Александром Камариным, побродить по широким осенним полям. Дошли до плотины, где у деда Калины Афанасьевича, и отца его Афанасия Александровича, и деда его Александра Александровича были мельницы. Присели на деревянную скамью у зеркальной глади пруда с заглядевшимися в нее желтеющими белоствольными березами. Дядя стал вспоминать отца и свое детство рядом с ним. Дяде исполнилось сорок лет, и он впервые обратился к воспоминаниям.
