В Сиддхартхе было понимание сущего, и это не зависело от того, как много он увидел зла, или, напротив, добра в жизни. Не зная чего-то конкретного в ней, он воображал всю ее, и она, истинная, жившая в нем, как бы отсвечивала множеством разных оттенков и была многоцветнее той, реальной. Это понимание Сиддхартхи отчетливо говорило о пугающем непостоянстве жизни, о ее наполняемости тем, что не присуще человеку. Стремление унизить себе подобного или, что еще хуже, лишить жизни не есть ли чуждое человеческому духу, враждебное ему?..[24]
Роман продвигался медленно, но продвигался. Фраза за фразой выстаивалось его полотно. Жена Кима Балкова, Ида, сейчас на работе в иркутском телерадиокомитете. А он, Ким, здесь, чтобы не слышать раздражающих повседневных новостей радио и телевидения, обсуждаемых на улицах, в общественном транспорте и в домах, сообщающих о раздрае в стране.
В текущем году Россия, и Бурятия в ней, вышла на второе после США место в мире по числу покушений на финансистов. Убивали банкиров, заводчиков, владельцев кафе и ресторанов, продюсеров, нефтяников, торговцев крупных и самых мелких, одиноких стариков, молодых женщин, детей, пытающихся хоть как-то заработать и найти пропитание. Появилась профессия киллера, в ход пошли яды, взрывчатка, снайперские винтовки.
Ким Балков вышел на каменное крыльцо магазина с тремя буханками хлеба. Он решил на следующий день уехать домой. Анна сказала, что к ним из Читы приезжает отец, Виктор Камарин, с сыном Пашей. А что, если Виктор первым делом скажет: «Ким, поедем в степь, будем пить красное вино». А он так глубоко ушел в роман, слился с размышлениями принца Сиддхартхи, что, пожалуй, будет готов воспринимать окружающую действительность лишь по его завершении. Тут он увидел останавливающийся автобус ПАЗ с номерными знаками Бурятии. Из него вышли мужчины-буряты. Один, помоложе, со скорострельным карабином за могучими плечами. Писатель обратил внимание на старика с военной выправкой и умными глазами. Их взгляды встретились на какое-то мгновение, словно им было что сказать друг другу. Старик этот был Зоригто Эрдэнеев, а с карабином – Александр Эрдэнеев, сын двух отцов. Они ехали из Баргузина в Кырен. А ведь и Ким Балков считал себя баргузинцем, окончил там среднюю школу и до поступления в университет работал в местных леспромхозах.
Старик вслед за сыном, медленно и задумавшись, поднялся по ступенькам крыльца в магазин, а писатель столь же медленно и самоуглубленно спустился и понес хлеб в дом на Новосоветской.
Жимбажамса Намжилов нашел наконец-то удобное времечко (майский день год кормит, трудовая страда в Онтохоное в разгаре!) посетить свое степное тоонто за Кыреном и снарядил целую экспедицию родственников, вооружившихся с помощью ахая Зоригто. Сегодня двадцать девятое мая, а завтра будет тридцатое, Жимбажамса найдет, по карте и воспоминаниям ахая, тоонто нютаг, отметит свое семидесятилетие.
Что же побудило его нынче собраться в путь и реализовать намерение тысяча девятьсот сорок восьмого года, когда он вернулся в Улан-Удэ офицером запаса? Его, прособиравшегося сорок пять лет, едва ли не полвека?
Ушли один за другим его родители Намжил и Лэбрима. Сначала мать. Она вдруг стала бродить по улусу и искать нухэрынь Намжила, юного мужа. Сын приходил к родителям с утра и запрягал коня в бричку. Конь был мерин, он не ходил в табуне, пасся на заросшем травой огороде. Намжил степенно выезжал на бричке за женой, говорил ей: «Вот он я». – «Намжил – юноша, а ты старик». – «Посмотри на себя в зеркало, ты, однако, тоже немолода». – «Мое зеркало разбилось». – «Садись в бричку, поедем обратно». Наконец Лэбрима встретила на улице юношу: «Ты Намжил?» – «Я Намжил», – ответил юноша, приехавший из города в гости к другу Цырену, студенту, сыну кузнеца Чагдара, внуку Жимбажамсы Намжиловича. Лэбрима кивнула юноше ласково и повернула домой. На этот раз она ходила по улусу совсем недолго, и муж не стал усаживать ее в бричку, а поехал следом. Дома жена прилегла отдохнуть и с закатом тихо отошла в страну предков.
Мерин был уже распряжен, и Намжил, донельзя потрясенный смертью супруги, пусть и ожидаемой, пешком пошел, побежал в амбулаторию к улусному фельдшеру за освидетельствованием. Конечно же, амбулатория была уже закрыта. Стоял март, когда сумерки наступают рано, почти по-зимнему. Намжил отправился бы к фельдшеру домой, но отчего-то повернул к Ринчинову-шаману, своему сверстнику. Тот жил теперь один. Его старуха, Ольга, теперь жила в юрте дочери Туяны. Когда муж занялся общением с мирами духов, она поняла, что мешает ему, ушла и только приносила еду и оставляла ее в деревянном ящике под дверью.
