Для Томоко было полной неожиданностью, что его брата Чингиса больше нет в живых. Он увидел, что отец уже пережил это горе, как и дети Чингиса Булат и Михаил, и постарался отмолчаться, а потом стал горячо приглашать в Японию и Булата с Михаилом, как племянников, которым он может помочь с обеспеченной и достойной жизнью. Парни вежливо отказались. Булат только приступил к преподаванию в Казанском танковом училище, где получил военное образование сам, а студент технологического Михаил сказал, что не может оставить деда Зоригто и мать Марину Васильевну и что ему по душе Бурятия, где он встретил невесту. Слушая приглашения Томоко, Жимбажамса не выказал недовольства. Он произнес только: «Э-э-э, дорогой, мы приедем к тебе в Токио всем улусом Онтохоной, уж такие мы все неразлучные». Томоко оставалось только догадаться, что его приглашения выглядят как нежелательные.
Компания получилась в основном мужская. Правда, сын Жимбажамсы Очир взял с собой школьницу-дочь и жену, историка, как и он. Чагдар взял сына Цырена с другом Намжилом. Тем самым Намжилом, увидев которого утешилась старая Лэбрима, приняв его за своего юного мужа. Из двух дочерей Намжила и Лэбримы в путь отправилась Арюна, та, что живет в Онтохоное. Она никого не взяла с собой: дети ее перебрались в город и не смогли получить отпуска, а муж остался смотреть за хозяйством. Жимбажамса, к удивлению, ратовал за то, чтобы пригласить в поездку первую свою жену Норжиму, но ахай не согласился с этим. Ему хотелось единения самых дорогих родственников, бедная Норжима не вписывалась в этот круг.
Отправились в дорогу на онтохонойском кооперативном, бывшем колхозном, пазике, вооружившись, насколько это было возможно, без пулеметов и гранат, конечно. В стране раскручивалась спираль бандитизма. Сотни тысяч человек, с крушением Советского Союза потерявших работу, отправились воровать и грабить, кто с удовольствием, кто от безысходности, кто из самой лихой удали.
Оставшийся за старшего после ухода нагасахая Намжила, Зоригто Эрдэнеев сочинил перед путешествием такое стихотворение:
Такие строки, похоже, означали и растерянность, и собранность одновременно. Советское государство превратилось в непонятное никому новообразование, и только личная воля да родная земля несли будущее.
Путешественники намеревались на скорости проскочить Кырен и остановиться неподалеку от того места, где беглецы в двадцать третьем году зарыли послед младенца Жимбажамсы. Теперь бегство словно повторялось. Темп движения был таков, что превосходил давний. Ехали очень быстро, опасаясь засады рэкетиров и держа оружие под рукой. Главный «фигурант» путешествия, отставной майор тяжелой артиллерии, молчал и хмурился, а Зоригто Эрдэнеевич раззадоривал его:
– А я ведь помню, как ты родился, сосунок. Твое появление на свет меня взбесило. И как оказалось, не случайно.
Это был намек на известные обстоятельства. Помолчав и изящно поиграв старинным браунингом, оставленным ему в качестве личного оружия после ухода со службы на невидимом фронте, Зоригто Эрдэнеевич продолжил:
– Твой послед, минии дуу, был зарыт близ небольшой горушки, увенчанной остроконечной скалой, и близ аршана-ключа. Я помню их, словно видел вчера. Я своей рукой вырезал любимым ножом-хутага в песке и гальке углубление. И положил туда личный серебряный рубль! Нагаса эжы Цыпелма положила в углубление сначала овечью шерсть, потом послед и присыпала все песком и галькой. Нагаса аба Чагдар вырезал на большом камне свой знак дорчже-ваджры, положил камень на присыпанный послед знаком вниз и пометил место на карте. Я, бесценный свидетель, узнаю его безо всякой карты.
Ранее дуу взял тайное обещание с ахая не ссориться и не драться дорогой. И если бы за ними не числилась предыстория скоротечных ссор и нешуточных драк, такое обещание выглядело бы странно. А так не выглядело? Не за горами девяностолетие ахая. А он словно бы снова юноша, вскочивший на коня и своевольно умчавшийся в майскую степь семидесятилетней давности. Его собственное тоонто было зарыто по всем правилам у порога юрты матери Энхэрэл. Где эта юрта? Где место силы Зоригто? Где провести тоонто-до?
