Шамана дома не оказалось. Намжил пошел по следу его ичигов, оставленному на сырой мартовской наледи. Нашел недалеко в темнеющей степи, сухие травы которой обнажались, качаясь сквозь сдуваемый ветром колючий снег. Шаман стоял и пел бескрайней степи и щедрому небу, опираясь на посох-хорьбо, и не увидел Намжила. Зимой ослеп, а Намжил обнаружил это только сейчас. Он не смог прервать пение шамана и тихонько повернул обратно.
Теперь он шел к сыну. Дочь Арюна вечерами частенько гостила у старшего брата, Намжил отчего-то решил, что сейчас Арюна именно у него. В полутьме на деревянном ограждении его юрты восседал тот самый зловредный мальчишка, заахан, которого когда-то огрел тушууром Ринчинов. Заахан спрыгнул вниз прямо под ноги. От неожиданности и страха, возникшего оттого, что с самого начала не заметил сидящего, старик упал и ударился виском о ледяной наплыв. Умер мгновенно, от разрыва сердца, как в просторечии называется инфаркт. А заахан убежал.
Так за каких-то полгода, с ноября по март, по самым разным причинам ушли около десятка онтохонойских стариков. Намжилов испытал большую тревогу. Он и сам стал стариком. По телефону он пригласил в улус ахая Зоригто Эрдэнеева: «У нас общая тоонто нютаг. Поедем вместе по теплу в Тункинскую долину, а?» Эрдэнеев приехал, и было это недели через две после того, как он приезжал на прощание с нагасахаем Намжилом и его эжы, и они с Намжиловым вдвоем за вечер составили список родственников, кого хотели бы пригласить с собой в Тункинскую долину и Кырен.
Список возглавил Ринчинов, ведь он был названый брат и представитель того местного рода булагатов, что принял потомков хонгодорца Чагдара Булатова здесь, в Баргуджин-токум. Дальше шла родня Зоригто и Жимбажамсы. Первый написал письмо в Японию жене Киоко и сыну Томоко. Они не виделись с тех пор, как жена и сын уехали из России. Хорошо было бы, если бы Томоко приехал не один. Потом написал в Москву дочери Мэнэми-Марии. Потом воину – внуку Булату, сыну Чингиса, в Казань, а Михаил жил с дедом в Улан-Удэ. Написал на китайском и Буде в Тибет. Жимбажамсе было проще. Он возьмет сыновей Александра (Александр ведь его сын?), Чагдара и Очира и двух сестер. Они же сами пригласят тех из своих, кто сможет поехать.
В результате компания сложилась такая. На удивление, первым откликнулся и прилетел из Японии Томоко. В детстве он очень скучал по редко бывающему дома отцу и, оказавшись в Токио в той же достопамятной квартире, где проходило его детство, испытал похожее чувство. Оказывается, Томоко только нужен был повод, чтобы навестить отца, а тот не догадывался пригласить его, считал, что докучать сыну стариковским нытьем не стоит. С собой Томоко взял младшего сына Хироки, родившегося еще во Владивостоке. Тогда он назвал сына Родионом, но в Японии он, пусть не сразу, был записан как Хироки Такахаси. Имя его имеет перевод «богатая радость», и это очень близко к «океану щедрости» – Жимбажамсе. Океан щедрости омывал теперь всех потомков купца Чагдара Булатова, а для Хироки Такахаси и его семьи он назывался еще и Тихим океаном, омывающим Японию. Томоко прилетел с огромным баулом подарков, собранным заботливой матерью Киоко. Когда-то ее муж добрался из Японии до советского берега с ее небольшим подарком – благовониями для Долгор, едва не погибнув в море. Теперь его сын прибыл в Россию открыто, едва смог довезти материнские многочисленные подарки. Киоко отправила Зоригто домашнее кимоно, праздничную рубашку из тонкого натурального шелка, благовония «хано-но-хано» и письмо со словами благодарности за совместно проведенные годы и сожалением, что не сможет приехать, «чтобы не растревожить благодарное сердце». Так выразилась Киоко, не упоминая о безнадежной своей старости. Хироки же было шесть лет, это самый подходящий возраст для веселого посещения предков. Прибыла из Москвы и Мэнэми. С Томоко они договорились после посещения Бурятии отправиться вместе в Японию, где Мэнэми еще ни разу не была. Российский закон, разрешающий свободные посещения стран мира, только вступал в силу. Средств на поездку у Мэнэми не было, поскольку научно-исследовательский институт, где она работала, больше не финансировался. Томоко брал на себя все расходы сестры на путешествие. И ей было неудобно брать с собой еще кого-нибудь. Томоко настаивал на том, чтобы сестра с семьей навсегда перебиралась в Японию. «Там-то ваши знания пригодятся».
