– Вот что, брат Семен. Мы здесь на неделю. Мои близкие хотят съездить к бычьей тропе из Закамны в Тунку, к Бухатаю. Наш шаман говорит, что там обитает знатнейший эжын. Он пообщается с этим эжыном, и мы уедем обратно в Улан-Удэ. Сегодня мы отдыхаем. Общаемся со здешними эжынами. Реальная маза. У меня к тебе просьба в знак будущей дружбы. Пусть твои близкие добудут нам барана для жертвы. Он понадобится завтра. Барашки-овечки еще не все подстриженные ходят, нам нужен стриженый. И вообще, свежей бы баранины. Не консервами же на родине питаться. Мы твоим заплатим. Я не темнила.
Они снова долго молчали. Слышно было, как шаман стучит в туго натянутую кожу бубна деревянной колотушкой, приговаривая: «Наратэй, наратэй», слышно было, как звенит кованый металл его массивного одеяния. Парни предводителя были рослые метисы. В долине много смешанного населения. Зоригто Эрдэнеевич знал, что Дева-Лебедь есть и у русских. Это один из изначальных тотемов, появившихся, когда не было национальностей. Ни русских, ни бурят, ни татар. Первобытные люди жили совместно здесь, в Баргуджин-орон и на Алтае. А эжын, дух – что это, как не «эгин» и «агнь-огонь», или происходящий от огня? Солнце испаряет с поверхности земли влагу и запахи, и в каждой местности это формирует неповторимых эжынов.
– Ладно, братила, подарю тебе барана. Обряд – дело святое. Здесь будете?
– Скорее немного переместимся. Мы запустим ракету с места, где будем.
– Космическую?
– Космическую.
– Я на терки.
Семен развернулся. Близкие пропустили его и ушли за ним в машину. Было видно сквозь стекло, как главарю подали спутниковый телефон – новинку новых дней – и он разговаривает с кем-то. Ему могут дать любое указание.
Братки уехали. Семен весь вечер переговаривался со своими. Случай был из ряда вон. Делился воспоминаниями:
– Мы в юности на скаку колхозных баранов воровали и на лету же убивали и разделывали, не сходя с коней. Из потрохов ценилась только горячая печень. Хватанешь зубами кусочек на скаку, она парит, вкусно! И вся грудь, и вся одежда в свежей крови. Кроме туши, все потроха, кишки ловко забрасывали куда повыше – на ветки, на скалы. Вот тебе и обряд поклонения духам. Спешимся у сохачьего картофельного поля, картошки где-нить выдернем пару-другую кустиков, в золе запечем, и – пир до следующего налета. А теперь вот какие терки приходится держать.
Наши баргузинцы тем временем тихонько набрали хвороста, запалили два костра с двумя казанами. Один с тушенкой и гречневой кашей, второй с чаем. Ужинали и совещались.
– Все обойдется, – успокаивал Зоригто Эрдэнеевич.
– Мы готовы были открыть огонь на поражение в любую минуту, – рассказывал Жимбажамса. – Я сказал Очиру пробраться поближе и пробить выстрелами шины. От этих местных фашистов каша бы одна осталась и лапша.
– С темнотой надо перебраться в другое место, – посоветовал шаман.
У него в глазах теперь всегда была темнота. Он носил специальные темные очки для слепых, привезенные из Японии Томоко. Когда шаман поел немного и испил сладкого чаю, Чагдар отвел его к ручью. Шаман будет наедине общаться с его мирным и ласковым лепетом, со свистами вечерних птиц и самим Небом. Он стал нелюдим. Это к нему подходят строчки Михаила Лермонтова:
Может быть, шаман задумал исполнить улигер Месяцу, чтобы он осветил приготовления ко сну и зашел за облака, когда уснут все, кроме дозорных? Двадцать девятого мая в субботу была молодая растущая Луна, или вторая лунная фаза, и светящийся золотом серп, скользя в Деве, словно вестник соития и зачатия, нес предощущение счастья.
В наступающих шумливых, ветреных сумерках путешественники разбрелись кто куда. Жимбажамса испытывал волнение, словно ему предстояло снова родиться. Он подозвал ахая Зоригто, а тот дочь Мэнэми, и они пошли южнее привала. А что, если они наткнутся на место, где закопан послед?
Эрдэнеев вспоминал отца. Он потерял отца, когда того забрали снайпером на Первую мировую войну.
– Дедушка Чагдар рассказывал мне, что отец мой был не из знатного рода. Он и его братья были мэргэны, самые меткие стрелки среди тункинских. С охоты приезжали споро и с туго набитыми тороками-ганзага. И это в глазах дедушки многого стоило. Он отдал свою дочь, мою мать Энхэрэл, за моего отца. Тот еще очень искусно танцевал. Молодежь соберется водить ёохор, а отец с братьями-погодками встанут внутрь круга и такие номера выделывают! На руках ходили и прыгали в танце очень высоко. Братьев у отца было трое погодков. Он Эрдэни, а они Солбон с Борисом и Сампилом. Мать моя Энхэрэл влюбилась в отца на танцах.
