Шаман не устремился к предполагаемому местонахождению камня. Зоригто же, когда тот бил Жимбажамсу, и сейчас сидел с отсутствующим видом.
– Когда ты родился, я сразу понял, что ты сосунок, несерьезный человек.
И эту сентенцию ахая Зоригто присутствующие выслушали без комментариев. Могут ли быть новорожденные не сосунками и серьезными людьми? Промолчал и наш герой, опасаясь быть снова побитым.
– Удалимся, – сказал шаман. – Это здесь.
Чуть ли не толкая друг друга, чтобы скорее покинуть опушку, путешественники ушли. Остался один Жимбажамса. Спина ныла в местах ударов, но больше ныла его душа. Проследив, чтобы и шелеста не было слышно после ухода дорогих родственничков, он встал и размашистыми быстрыми шагами отправился за деревья. Тоонто-до позвало его! В укромном затененном месте старик увидел мшистый старый камень. Зоригто говорил, что в двадцать третьем здесь не было леса, степь да чуть кустарников. Если перевернуть камень, обнаружится знак дорчже. Но можно ли переворачивать? Знак впечатался в послед. Жимбажамса постоял сколько-то времени, но что-то мешало ему исполнить обряд. Не привык исполнять. Он достал из кармана загодя заготовленную жменю риса, посыпал ею камень, взглянул вверх на прорись синего неба и пошел к своим.
Вот упрямец, вот баран!
В рощице, в которую он вошел по приметной тропинке, протоптанной сначала двоюродным братом и шаманом, а потом и последовавшими за ними родичами, он вдруг увидел сестру Арюну и племянницу Мэнэми, явно его поджидавших. Они расстелили на траве теплый, подбитый собольим мехом дэгэл Арюны, прихваченный ею из дома, и, пригорюнившись, о чем-то тихонько беседовали. Старик, среди диких баргузинских просторов утративший первоначальную изысканность городского воспитания, не спрашивая, размашисто и сопя сел рядом с ними. Кажется, надо было что-то сказать, и он, повздыхав, поделился:
– Я нашел памятный камень и осыпал его белым рисом. Мне вдруг вспомнилось, как я трехлетним ребенком сидел на кошме в нашей верхнеудинской большой юрте, сидел рядом с крошечным Будой, с которым у нас разница в год с небольшим, и убгэн аба кормил нас из деревянной ложки рисом, варенным на молоке, и приговаривал: «Расти большой, сынок Бубу, расти большой, внучек Жужу». И Буда размазывал белую пищу по лицу, а у старика-отца навертывались на глаза слезы умиления. Я не понимал, что это за слезы, и думал, что дедушке самому хочется каши. Я забрал чашку и попытался накормить его, а у дедушки слезы закапали еще больше. Я не знал, что в таком оптимистическом советском двадцать седьмом году у нас в семье было голодно. Я был счастлив тогда без меры. А еще мне вспомнилось, как мы с Будой друг напротив друга сидим в большом плетенном из березового лыка коробе и пинаемся босыми ножками, и нам весело. А потом Буду вынимает из короба мать Гыма, а меня тетя Энхэрэл. Она водилась со мной и с нами. Мать моя работала на железной дороге. Гыма была всегда угловатой и неловкой и, кажется, не очень красивой, но такая застенчивая улыбка была у нее, что мы все ее любили. И убгэн аба очень-очень. За глаза он уважительно звал Гыму «минии гуун», моя кобыла. Вместе они пробыли четырнадцать лет, до их ареста в тридцать седьмом, а Буде было тогда тринадцать. Как это хорошо, что ахай Зоригто нашел Буду в Тибете. Мы всеми неправдами утешали Гыму, когда она вернулась с поселения на Сахалине: «Буда в Тибете, это говорил нам один нищий бродяга». Так нам хотелось думать, и это оказалось правдой. Почему же я больше вспоминаю Гыму, чем мать свою Лэбриму? Наверное, потому, что мать наша стала счастливой с той поры, как ахай Зоригто, отец нашей Мэнэми, нашел в Китае и привез домой ее мужа и моего отца Намжила. И у них родились сестры мои родные Арюна и Дарима. Конечно, в годы моего детства матери было тяжело работать на железной дороге. А я любил бывать на работе с ней. Для меня и сейчас память об Улан-Удэ тех лет – это запах металла и паровозного дыма, гул паровозной тяги, гудки заводских и деповской смен. Сладостная память о горьком… Сегодня я поднесу ахаю голову барана, спою ему юроолай долгонууд.
– О, надо бы поспешить, – сказала Арюна. – У нас еще нет барана, о котором ты говоришь!
В ответ на эти слова Жимбажамса, поднявшись с сестриного дэгэла, не поспешил вперед к стоянке, а диковато кинулся со всех ног, будто юноша, назад к заветному камню.
Среди приехавших имелись разногласия. Коренные онтохонойцы все были тэнгрианскими шаманистами. Жимбажамса был рожден буддистом, но, как глава, толгойлогшо Онтохоноя, он не мог не следовать обычаям и обрядам большинства. Тем более шаманы уважительно относятся ко всем религиям. Поскольку шаманизм им предшествовал, следует в ответ уважать это верование как первопредка религий.
