Зоригто Эрдэнеевич был прежде настроен атеистически, а теперь, после посещения Тибета, стал проникаться буддизмом, в чем наставлял и других. Внук Михаил, однако, стал в поддержку русской матери Марины Васильевны православным и прихожанином восстанавливаемого Свято-Одигитриевского храма Улан-Удэ. А родной его брат Булат в Казани принял ислам. Некоторые были подобны Жимбажамсе, а Томоко успел в Японии увлечься синтоизмом, впрочем близким шаманизму. Сюда же, в Кырен, Томоко взял у отца читать издание, посвященное Сутре сердца, чтобы познакомиться с основным понятием буддизма о Пустоте и Пустотности – шуньяте, постигаемым практикой медитаций. Томоко поразила гибель брата Чингиса в Тибете, и он захотел в будущем посетить эту мистическую страну.
Кузнец Чагдар, сын его Цырен и приятель Цырена Намжил были конкретными шаманистами. И Арюна тоже. В результате споров было решено почтить Тоонто Нютаг жертвоприношением барана, то есть по-шаманистски. А Жимбажамса пусть почтит тоонто-до как буддист, какими были дед и родители. Тем более знак дорчже-ваджры указывает на это. Вот он и сыпал на заветный камень белую пищу – рис.
Сейчас на стоянке возник спор, спор за чаем, обострявшим ум. Зоригто рассказал, что дед Чагдар встречался в годы Гражданской войны с тункинским сказителем Магаем-Сороковиковым, и спор, в духе начала девяностых, был, конечно, «за красных или за белых», какой была бы страна, если бы победили белые. Ахай доказывал, что победить они не могли, а внук его Булат твердил о том, «что было бы, если бы», и тут, в начальной точке, дед и внук не могли договориться. «Конфликт поколений», – сказал Томоко, а отец рассердился и на него. «Давай тогда я буду говорить, что было бы, если бы победили белые, а Булат пусть говорит, что белые не могли победить». – «Я не согласен, – восклицал Булат. – Белые могли бы победить, если бы Троцкий не был так жесток, а в наших местах барон Унгерн. Все дело в подобных демонических личностях. Заметьте, среди коренных народов России Троцкий и Унгерн не были родными».
Тут спор прервался, появились Арюна, Мэнэми и за ними Жимбажамса. Обнаружилось бандитское шествие с бараном. Два шествия, надвигавшиеся на разгоряченных спором чаевничающих умников, выглядели комично. Надо сказать, они не выпустили сигнальную ракету для обозначения своего местонахождения, как договаривались первоначально. Они решили, что будут обнаружены и без этого. Так и получилось. На обжитой поляне могучий бронзоволицый мужик, явно сохатый, а не синяк, молча свалил на землю с крутых плеч сердитого бело-розового крупного стриженого барана, второй, шедший за ним, – упитанную, по-женски бекнувшую овцу. За сохатыми вырисовались двое мрачных вооруженных типов из вчерашних близких предводителя бандитской группировки. Все долго молчали, наши путешественники ждали, что гости скажут. Но они ничего не говорили. Зоригто Эрдэнеевич с самого начала подумал, что местным желательно не знать об их малочисленности. Он сказал Томоко, что, если их увидят, он бы отбежал с Хироки подальше.
И теперь, прерывая затянувшееся молчание, Зоригто Эрдэнеевич крикнул позади себя: «Омедето гозаимас!» Это японское приветствие по случаю дня рождения, в нашем случае Жимбажамсы. Томоко на разные голоса стал кричать «Ята! Ята! Ята!» – «Ура! Ура! Ура!». А Хироки включил на магнитофоне запись шумов Токио. Получив ответ Томоко, сопровожденный малопонятным гулом магнитофонной записи, Зоригто Эрдэнеевич, многозначительно помедлив, поблагодарил гостей (или хозяев?) за подарки, а Жимбажамса снял из-под своего живописного тэрлига и телогрейки большую золотую цепь и отдал ее «в подарок брату Семену».
Обычай ношения золотых цепей граммов на двести чистого золота в начале девяностых имел чисто практическое значение. Например, пришли на тебя с облавой, застали в одних трусах, а то и без, а на шее золотая цепь, и ты всегда можешь откупиться. Сельхозкооператив Онтохоноя был воистину золотым, и председатель его Намжилов спроворил в дорогу на всякий пожарный случай две цепи, вторую надев на кузнеца.
– Приглашаем брата Семена к нашему дружескому бугровнику, когда он пожелает, – сказал Намжилов бандитам.
Гости, они же хозяева, приняв цепь, а также записанный на листе номер спутникового телефона Намжилова, молча удалились. Цырен и Намжил проследили за ними и, когда их машина уехала, вернулись на стоянку. Зоригто сказал шаману:
– Спой нам что-нибудь хорошее, дорогой Мунхэ, убедительное для благорасположения эжынов. И чтобы вернуть нам хорошее настроение.
Шаман, тихонько постукивая в бубен колотушкой, подумал и ответил:
– Раньше все наши люди обрядами и песнопениями почитали Буумал бурхад, великих богов, сошедших с неба, но я хочу спеть вам великую песню наших дней «Тоонто Нютаг». Ее сочинил ровесник нашего юбиляра Жимбажамсы тугнуец Гунга Чимитов, которого я дружески знавал в дни молодости. Да будут его лета благословенны.
