Еще с вечера был сварен для подношений ароматный сладкий саламат. Сметана в нем была онтохонойская – свежие сливки, тряской дорогой дозревшие. Молоко было взято топленое. Оно не совсем белое, но подношение хотелось сделать из своего, а топленое долго не киснет. Сейчас каждый из приехавших отделил себе долю, положил саламат и налил молоко в маленькие изящные улан-баторские пиалы, привезенные из монгольской командировки Очиром Намжиловым. Подношение каждый делает своей рукой. Когда баран будет забит, пойдет в ход тарасун – его пригубят и будут брызгать в родовой огонь, сейчас поддерживаемый Цыренчиком, похожим на юный месяц май.
С вечера же единодушно было выбрано святое дерево рода – молодая белая крепкая береза, растущая на взгорке. Рядом с ней кротко паслись привязанные к вбитым в землю железным пешням бандитские овечка и баран. Шаман прочел возле березки одному ему понятные моления, грозно бил в тугой бубен, потом каждый украсил приветливое дерево ленточками разноцветных тканей из стародавнего запаса покойной Жимбажамшиин эжы – когда она еще работала швеей в пошивочной музыкально-драматического. Как же она просила сына посетить тоонто нютаг! И с этими разноцветными ленточками мать словно присутствует рядом со всеми в местах ее молодости. Их приглаживает, может быть, не ветерок, а материнский эжын нежным своим дуновением? Может быть, когда-нибудь потомки Зоригто Эрдэнеевича и Жимбажамсы Намжиловича остановятся близ этой березы? Снова украсят ее разноцветными лентами? Капнут тарасуном? Исполнят сасали бариха? С грустью – а почему же столько лет не был здесь? и удастся ли еще побывать? – Зоригто Эрдэнеевич вспомнил стихи приятеля – кыренца Лопсона Тапхаева:
Кругом дышала восторгом воскресшая к цветению майская природа, птицы заливались вблизи и далеко, и еще, и еще отдаленней, словно размещенные по небесным звукорядам опытным хоровым дирижером. Под такое же музыкальное сопровождение солировал когда-то в родной степи звонкоголосый ухибуун Мунхэбаяр. Теперь же под его старческое шаманское бормотание, постукивание колотушкой по бубну, под таинственное потрескивание костра баабай Жимбажамса, сыновья его Александр и Чагдар с острыми ножами и могучими руками приступили к свежеванию и разделыванию барана. Остальные мужчины были явными и законченными интеллигентами, они даже и видеть не могли, как, по их мнению, баран мучается, отворачивали головы и потупляли глаза. Голова барана была отрезана и достанется самому уважаемому – ахаю Зоригто. Именное мясо юбилея, нэрэтэй мяхан, было опущено в большой казан с закипевшей родниковой водой. Бухлеор будет вариться, пока мясо не приотстанет от костей.
Тем временем вернулись нарядные женщины, внося радостное оживление, и немедленно были сделаны подношения белой пищей. Ее же и вкусили в ожидании бухлеора, отведали тарасун.
– Ахаю не наливать – он буйный становится, – отомстил дуу ахаю.
Выслушав эти слова, ахай часть своего напитка уделил огню, а остаток при полной тишине вылил на голову Жимбажамсе. Не делай замечаний старшим, сосунок!
– Почти святым я стал, – нашелся тот, утирая белым вафельным полотенцем свою седую голову.
– Это была саке, – понюхал полотенце и сделал открытие любознательный япончик Хироки, донельзя довольный своим приобщением к миру взрослых. Всюду слышалось его звонкое «Баабэ, уй, баабэ?». Хироки беспрестанно задавал вопросы мужчинам, заучив обращение к ним на бурятском языке. «Баабэ» – это и «папа», и «дед».
Путешественники уселись на походные стульчики, наслаждались живительными ароматами зеленых лугов и мясного увара, безмолвствовали в ожидании, когда жертвенная баранина уварится до нужной степени, и повторяли про себя юрол, загодя подготовленный для юбиляра. Огонь в костре и вода в казане словно старались угодить людям, вкусно дымя и паря. Кыренские братки с барашком постарались на славу!
Неожиданно налетел резкий порыв холодного ветра, и две тяжелые сиренево-сумрачные тучи стремительно закрыли сияющее солнце, словно сойдясь в воздушной битве. Прочертила свое огненное послание похожая на иероглиф ужасная молния и гневным росчерком ударила в вершину ближайшей горы. Словно белый огонь потек ручьем вниз к сидящим у костра, угрожающе грохоча по камням осыпи и большим, глубокомысленным и головастым, вросшим в землю валунам. Все вскочили на ноги.
– Эрлик-хан гневается, – торжественно и сурово произнес шаман. – Это и хорошо. Раз гневается, значит, увидел и услышал нас, значит, любит и простит. Падайте, падайте ниц, просите прощения, что за семьдесят лет ни разу не поклонились тоонто нютаг!
