Пали ниц все до единого. А шаман закричал громко и необычно, гортанным незнакомым клекотом, словно был не он сам, и молнией-тушууром прошелся по распростертым спинам. Зазвенели металлом костюм-оргой и рогатая корона-майхабша, зазвенел и загрохотал бубен, и хлынул густой стремительный ливень. Никто не поднимался, струи хлестали, а шаман прыгал и кричал непонятное. С новым упругим порывом ветра ливень отлетел в степь, и вымокшие родичи ошеломленно сели на траву. Михаил истово перекрестился. «Господи помилуй, вот страх-то!» – сказал он басовито и громко по-русски. Михаил был высокий и нескладный, его бы не взяли в летчики-истребители, как отца, или в танкисты, как брата.
Шаман улыбался довольный. Эжыны и сам Эрлик-хан не обошли вниманием окормляемых им. И, таким образом, его шаманский статус не иначе как повышен. Кто-то будет сомневаться?
– Что это было? – произнес Очир. – Словно все былое от меня отрезано и отошло в прошлое. Я чувствую небывалый прилив свежих весенних сил.
– Ата, ата, ата! – неистово закричал Томоко и пустился в пляс, взяв за руки маленького сынишку. – Ата, ата!
– Хожи! Хожи! – грозно воскликнул ахай, а вслед за ним и другие мужчины – потомки славных бурятских племен.
Пустились было в хаотичный пляс, но женщины решительно подхватили мужчин за руки – и пошли в ёохоре вокруг костра. Одежда парила и сохла, пропитываясь жаром тел и теплом воздуха. На удивление, совсем не вымокли под ливнем оргой и вся одежда шамана. Случившееся было необычно и не оставляло места неверию в сверхъестественное. Ахай Зоригто шепнул дуу Жимбажамсе:
– Надо баранью голову поднести шаману.
Дуу откликнулся:
– А мы думали, тебе.
– Да кто я такой? Шлялся полжизни где-то. А Мунхэ неустанно учил детей музыке и пению.
– Хорошо. Я теперь сам побаиваюсь его. Надо ему угодить.
– К тому же он среди нас самый старший по возрасту.
– Точно.
Тем временем мясо совсем разварилось, и Арюна разлила дымящийся бухлеор по чашкам, а Чагдар кинул отставшие от мяса кости в костер. Повалил пар, потом дым. Шаман положил в костер концами острых лезвий несколько выкованных Чагдаром ножей-хутага и стал плясать и бить в бубен. Нужно, чтобы просьбы присутствующих вместе с дымом беспрепятственно уносились к предкам. Шаман камлал до пота и замолк устало, и Жимбажамса преподнес ему баранью голову. Присутствующие запели и уважительно, и с тонким оттенком юмора: «Далай Мунхэ, ахай Мунхэ, амидар удаан!» Таким образом, среди присутствующих к Океану Щедрости и Богатой Радости добавилось еще и Море Вечности – Далай Мунхэ.
На Томоко, с тех пор как он приехал в гости к отцу, обрушивался нескончаемый поток воспоминаний и связанных с ними ощущений, так что он забывал о главном – о хитроумной дискуссии, что просили возбудить его друзья из Токио, касавшейся панмонгольского единства.
Слепец Мунхэ, растерявшийся от нежданного юрола и подношения и не знавший, как ему поступить, обернулся на голос названого брата и передал вареную баранью голову ему. Зоригто Эрдэнеевич тактично поблагодарил и не отказался. Он догадался, что Далаю Мунхэ вслепую с головой не справиться. Настала пора Жимбажамсы пропеть юрол ахаю. Да не слишком длинный, чтобы в чашках не остыло мясо!
Дуу не был красноречив, больше и не знал, что пропеть, и родичи приступили к трапезе, а перед ней в пустой вновь закипевший бульон бросили вариться хоторгой – бараний желудок, начиненный кровью и жиром. Хотя и отлично откормленным был кыренский баран, а дополнить насыщение хоторгоем не помешает.
Во втором казане закипел чай, наш юбиляр услышал великолепные юролы в свою честь.
Родичи были неподдельно довольны, что Жимбажамса собрал их и привез сюда, в благословенную Тункинскую долину, – пусть полнится она счастьем людей.
