Валя оглядела уютную их, беленную известью горницу с божницей в красном углу, столом под крахмальной белой скатертью и искусными вышивками Ульяны Степановны на комоде и на стенах под стеклом и в рамах, кроватью с железными ставниками, покрытой цветастым покрывалом и горкой подушек под белым вязаным тюлем. В дворовое окошко со стороны Заболоки пробивался золотистый вечерний свет легкой печали и неизведанных далей, которые он пронизывал в своем неостановимом движении. Оглядела и завредничала:
– Он мне не поглянется!
– Человек не горница, цветы на ём не нарисуешь, – поняла Валю Ульяна Степановна. – Был бы не жадный и удалый.
– Этого мало, – снова завредничала Валя. – А если неряха? А если его заарестуют?
– Как это его заарестуют? – рассердилась Ульяна Степановна.
– Да так! Сейчас многих арестовывают, кто вредит нашей ленинской власти. У нас одного складского взяли. Была проверка, полмешка муки на складе недосчитались.
– А жених, может, честный!.. Следи за ним, напоминай, чтобы не крал.
– А он еще, поди, безбожник?
– Иди, иди, дева, наряжайся!
– А наряжусь, еще чего подумает? Какие могут быть смотрины? Такое унижение женщин при царе было.
Однако Валя удалилась в свою спаленку надеть платье понарядней. Платьев вообще-то у нее было три. В одном, ситцевом, она ходила на работу, поверху надевая ситцевый же фартук – запон. В пекарне всегда было жарко. Второе у нее было так себе, едва не в заплатах, хотя и шерстяное, а третье – выходное, в каких ходят в церковь. Церкви повсюду были закрыты восемь лет назад, но Валя про себя думала, что, может быть, еще и откроют. На театральные постановки она не имела привычки ходить, и только иногда по выходным дням в солнечную погоду они с Ульяной Степановной прогуливались вдоль берега Уды. Центра города они побаивались: там ездили автомобили, могут сбить, да и пахнет от них неприятно. Так от анделюта-антихриста, должно быть, пахнет.
Выходное платье у Вали было синее, шерстяное. Ульяна сшила его по новой моде, с крылышками, с пуговичками от ворота сзади, в талию, чуть ниже колен. Темные густые волосы девушки были тоже по новой моде, не длинные, а стриженые. Она расчесала их и вставила сзади резной гребень из мамонтовой кости. Потом застеснялась своих нарочитых приготовлений и, даже не взглянув на себя в зеркало, выскочила помогать Ульяне.
– Уля, Уля, мне жених не понравится.
– Да что ты такое, дева, говоришь? – притворно удивилась Ульяна Степановна.
– Я про женихов в книжках читала. Они при знакомстве всегда что-нибудь роняют, разбивают, со стульев падают, а потом убегают. Кто куда убегают. Кто в Париж, кто в Баден-Баден, а кто и в деревню.
– Это буржуазные книжки, – решительно возразила Ульяна Степановна и совсем неразумно отправила племянницу в подполье достать из лагушка соленого омуля.
Рыбная ловля, кроме ловли соровых сороги, окуня, язя и щуки, теперь велась тайно, ели омуль при дверях, закрываемых на заложки. Ожидались свои, а неразумно оттого, что Валя была в выходном платье.
Тут в сенях раздались звуки. Это Аким и Павел стучали ледяными подошвами подшитых валенок о дощатый пол, стряхивая остатки снежинок, если они остались после того, как они тщательно обмели валенки веником на крыльце. Стоял ноябрь. Когда же еще могут отпустить колхозников в отпуска и на учебу, как не в наступившие холода и морозы?
Аким привел Павла сразу после занятий. У обоих молодых мужчин характер отроду был спорый, военный. Акиму было тридцать, а Павлу двадцать шесть. Дорогой он рассказал Акиму, что, служи в забайкальских степях не пять лет, он бы не потерял невесты. Аким сочувствовал ему. Он был совсем не против породниться с Павлом, а тот, зная Акима за человека правильного, лицом и силой удавшегося, надеялся найти Валю такой же. К тому же многомудрый отец худого не посоветует.
Валя, выбираясь из полумрака холодного подполья и услышав, что гости уже на пороге, на выходе в растерянности уронила и разбила тарелку с омулями, и рыбины, крупные, посольские, покатились по полу. Ульяна Степановна услышала звук бьющейся посуды, редкостной красоты старинного фарфора бывших хозяев дома, и кинулась к ней.
– Девка, сейчас убежит Павел от тебя в Париж или Баден-Баден, – не смогла не понасмешничать она, подбирая осколки. – Омулей сама подбирай, все руки ими уже перемазала! А могла бы вилкой поддеть! А на платье-то сколько паутины! И где ты ее умудрилась подцепить! Замуж не пойдешь, будешь в подполье прибираться.
Гости из такта не стали заглядываться на происшествие и молча уселись на деревянную лавку у дверей.
