Родной же брат Павла Василий был косая сажень в плечах, красив и статен. Первая его жена была купеческая дочь, родила сына Мишу, да и умерла вскорости. Вася нашел девушку Лушу. Купец дал золотых червонцев в память о дочери, чтобы Вася свой дом построил. Стала Луша малютку Мишу пригревать у своего сердца, да и свои дети пошли у нее, девки да сын Александр Васильевич. Вася и Луша встречали Павла с невестой Валей с поезда и дивились на ее свадебное креп-жоржетовое платье.
Моду приобретает именно такая оптимистическая бело-голубоватая расцветка. По мнению прессы, все советские люди живут теперь в счастье и радости. Совсем недавно товарищ Сталин сказал: «Жить стало лучше, товарищи. Жить стало веселее. А когда весело живется, работа спорится…». «Свадьба передового колхозного бригадира и ударницы пекарного цеха: смычка города и деревни, крестьянин и рабочая» пошла в зачет.
Счастливая невеста, сверкая карими добрыми глазами, подавала детям, запускающим в избу с каждым открыванием дверей новые и новые клубы морозного пара, пышные пшеничные крылья настряпанного ею загодя хвороста, и они наперебой подбегали к ней еще и еще. Так она любила детей, что даже за свадебным столом помнила и думала о них – Ленах, Машах, Любах, Костях, Ванях, Мишах… А ведь за столом было столько новой родни, что ее и не упомнить сразу. Сестры Павла Евдокия, Акулина, Степанида, братья Александр, Василий, Петр и Иван, тетки Мария, Павла, Устинья, Арина, Агриппина, Ульяна… Свекор Калина Афанасьевич чинно и благородно, едва ли не на церковнославянском беседовал с тестем Петром Семеновичем, чем удивлял собственных детей. Надо же, тятя сробел перед боевым георгиевским кавалером, не матерится и не язвит! Впрочем, о боевых делах тестя никто и не знал, разве о том, что у него прозвище Солдат. Еще недавно был солдатом и жених Павел. Простой народ шел от войны к войне, успевая растить детей, зерно, пасти табуны, стада, отары, строить юрты и избы.
Какая же Валя была везучая и счастливая, и был везучим ее молодой муж Павел!
В том же году по осени Павел, как тогда говорили, проводил трудодни. Раз в неделю количество выработанных трудодней записывалось в трудовую книжку колхозника. С тридцать шестого года требуемая выработка на один колхозный двор равнялась тремстам девяноста трем трудодням. За трудодень давали три рубля в пересчете на натуральный продукт, и очень редко, к Седьмому ноября и Первому мая – советским праздникам, трудодни имели денежное выражение.
И вся эта история приключилась из-за того, что Павел будто бы не учел несколько трудодней колхозника Степана Симеоновича, сына старухи Симеонихи.
На улице Заречной, почти рядом, наискось и напротив избы Калины Афанасьевича стояла ее избушка-развалюшка. Старуха издавна ткала половики и пряла шерсть, что ей приносили соседки. По возрасту своему Симеониха в колхозе не состояла, не интересовала никакую коммунию.
Степан Симеонович пришел домой из колхозного правления обиженный.
– Я что, – сказал он матери, – жизнь живу и правов не имею? А если я хочу выявлять врагов народа и очищать от них нашу родную прибайкальскую землю? Наш великий нарком товарищ Николай Ежов, такой же простой человек, как и я, поднялся орлом в схватке с врагами народа. Я-то знаю, как Камарины жили прежде! Были богатеи настоящие. И Павел приписал мои трудодни себе. Напишем, мать, на него заявление майору Ткачеву в город.
– Не писал бы ты, Степка, – конечно, попыталась разубедить сына Семиониха, – у нас в дому и листа бумаги не найдется.
Бумагу Степка где-то нашел. Конверт слямзил в сельсовете у Павлова же брата – секретаря Александра. Пришел, дескать, на Павла жаловаться старшому брату. Тот отошел форточку прикрыть, чтоб никто не слышал кляузы, тут и пропал в кармане Семионыча конверт из учетной тетради. Кстати, на его марке был изображен нарком Николай Ежов – простой человек ростом метр с кепкой.
– С чем пришел? – грубо спросил Александр.
Степан Симеонович понял так, что пришел с пустыми руками, только и развел ими.
Дней через пять в село прикатил черный воронок, горьковская эмка. Народ прыснул прятаться. У Вали гостил отец Петр Семенович.
– Тятя, тятя, – забежала в избу Валя, – давай прятаться, из города пришел черный ворон!
– Куда же? – подхватился отец, едва накинув заплатанный свой полушубок на плечи и потертую заячью шапку на голову.
Они кинулись огородами, потом за бурливую речку, на кладбище у заколоченного храма Введения. Упали меж могил, поросших высоким бурьяном, на сырую холодную землю.
– Господи, пронеси, – зашептали.
До них издалека доносился непривычный запах выхлопных газов эмки – запах преисподней.
