Валя не успела спросить у Ульяны Степановны: сам ли Аким придумал привести Павла или Павел пришел уже с известным намерением? Она об этом задумалась только в темноте подполья, при свечке, едва освещавшей пахнущие землей и картошкой закрома и плошки мышеловок. Уронив тарелку с омулями так неловко, она уже не решалась думать о незнакомом женихе как о неряхе, варнаке и головне. Головня – это у них в Творогове ругательство такое было. Иногда в печке при последней закладке дров остается недогоревшее полено из сырых или сучковатых. Его приходится выносить и выбрасывать во двор, и оно при этом едко чадит. Или закладывать в печку еще дров, чтобы головня сгорела, или лить на нее воду прямо в печке, а потом выносить охлажденную. В общем, головня – это неудобный человек.
Ульяна принялась пластать омуля, да и уронила ножик на пол.
– Закройте, робяты, дверь на крючок, – попросила она Акима с Павлом, – ножик упал, неужели мужик какой придет? А мы омуля едим.
«Робяты» набросили кованый крючок на ушко.
– Что ж ты, Уля, это мы пришли.
– Ножик к новому гостю падат.
– Нам никого больше не нужно, и никто больше не придет.
– Ладно, коли так! Мойте руки да к столу. Валя, это Павел, друг нашего Акима. Его прислали на курсы бригадиров после службы в Красной армии. Он танкист. Правильно я говорю, Павел?
– Правильно, Ульяна Степановна. Только я не танкист, а стрелок танка.
– А бригадиром по какой части будешь?
– Колхозной бригады. В нашем колхозе есть бригады и звенья рыбаков, полеводов. Теперь надо конное хозяйство укреплять. По-моему, конь куда годней и уклюжей танков.
– Не говори так, Паша. Когда коней гонят на войну, мне их жалко. Пусть лучше машины воюют. Сами по себе, без людей.
– Тогда и война зачем? Война для истребления живой силы противника. Еще не придумали такой танк, чтобы сам по себе умный был.
– Вот, Паша, у Валиного отца Петра были лошади Серко, Карюха и Мухортуха. Все разных мастей. Он имя в колхоз зашел. А жеребят двух продал. А тебе кака масть конска больше по душе?
– Мухортые мне нравятся. Когда кобыла темно-рыжая с черными хвостом и гривой и с желтыми подпалинами, а жеребец чтоб вороной был. В целом я огнистую масть люблю. Для верховой езды таких себе задумал. Разводить же в нашем колхозе будут владимирских тяжеловозов.
Ульяна Степановна закивала, довольная, что у Павла есть дар речи, не совсем деревенщина. Тут они уже точно сели за стол и ели молча, перекрестясь. А потом, пока грелась и закипала вода в полуведерном самоваре, с трубой, вставленной в вьюшку печки, повели беседу дальше.
– А вот, – сказала Ульяна Степановна, слегка кивнув в сторону Акима, – нашему Акимке тридцать, а всё себе невесту не найдет.
– Понравилась мне девушка из Жилина, Катей зовут, – смутился Аким, – да вот, не смотрит в мою сторону. Да я обожду. Я никуды не тороплюсь.
– Девушка не смотрит на тебя, а ты сватов посылай. Иначе кто другой на ней женится.
– Теперь без сватов все обходится, Уля. Когда же их посылать? День в колхозе батрачишь, а вечером и в ночь на себя поспевай. В Сибирь народ на волю от царизма бежал раньше, а теперь и здесь крепостное право.
– Лишнего не говори, Аким!
– Так мы же крючок на дверь накинули!
– Не везде накинешь. Заведется привычка у тебя вольные речи говорить, сболтнешь где-нибудь – сам знаешь, где окажешься и как тебя закатают.
– Я и есть молчун. А когда в Жилине теперь смогу оказаться, и сам не знаю.
– Придумайте что-нибудь с Павлом. Запишись к нему в бригаду, он и отправит тебя в Жилино. Ну, к примеру, пастбища на пригодность посмотреть и доложить. Отправишь, Павел, Акима?
– Отправлю, – согласился Павел. – Я покладистый, из меня только веревки вить.
– А сам-то женатый?
– Так я к вам для чего явился? – простодушно произнес Павел и смутился, понял, что теперь надо договаривать. – Я к вам явился на невесту посмотреть. Пока она мне глянется. На ней и женюсь.
– Да ты что? – подначила его Ульяна Степановна, удивившись при этом слегка, что так скоро разговор пошел по нужному направлению. – Не отдадим мы Валю тебе. Намучаешься только с ней. Видел, какая она неловкая? Рыба у нее по полу прыгает, посуда бьется. Гостей к столу зазвать не умеет.
Валя покраснела и убежала в свою спаленку, а Павел немного рассердился на Ульяну Степановну.
– Так бы чисто и красиво у вас не было, если бы Валентина неловкая была. Мне Аким о ней только хорошее сказывал.
– Ну, он нарассказывает! – продолжила Ульяна Степановна, несколько тушуясь, как бы не наговорить напраслины больше, чем задумано. – Слушайте, слушайте его, честные люди!
А потом поняла, что ее недоброжелательные слова о Вале вызваны не столько намерением обратить внимание жениха на обратное сказанному, сколько тайной женской завистью. Павел был внешностью хоть куда. Рослый, сильный, приятный белым и румяным лицом, с которого сошел летний загар, крупной головой с коротко стриженными темно-русыми волосами. Глаза у него были ярко-голубые, как у погибшего когда-то в боях под Верхнеудинском Ульяниного юного мужа. Поняла и замолчала.
