Воцарилась тишина. Павел и Аким, а потом все трое стали тревожно поглядывать в темноту спаленки, куда скрылась Валя. Все досадовали, что теперь не такое время, чтобы в чей-то адрес можно высказать малейшее недоброжелательство. Кто-нибудь воспользуется этим, и пойдет-поедет. И вообще, могут ли посадить человека за то, что он тарелку разбил? В доме разбилась тарелка царского времени. А если бы советская была тарелка, с серпом-молотом? Молчали долго, ведь все трое были крестьянского роду, неискусные в речах. Ульяне Степановне стало казаться, что жених сейчас поднимется и уйдет. Вода в самоваре тем временем забила ключом, чай был заварен, чайник водружен на верх самовара напаривать свое содержимое. Аким, не зная, как прервать молчание, вдруг негромко запел:
Песню с облегчением подхватили и Павел, и Ульяна Степановна, распрямляясь душой, словно байкальский парус под напором свежего ветра. Им вдруг показалось, что к песне присоединились поколения предков, родня и все теперь живущие прибайкальцы, и те, кто по своей и не по своей воле покинул родину. Им показалось, что запела целая страна, от Бреста до бухты Золотой Рог, где стояли корабли Тихоокеанского флота с призванными из Творогова матросами.
Из дверей спаленки вышла, подбоченясь, нарядная Валя. Ей тоже захотелось присоединиться к песне. Песня позвала ее. Но уже угасали последние звуки, и, дослушав их, девушка сказала:
– Надо подумать, тарелку я разбила! Советские тарелки лучше царских, с рабоче-крестьянским серпом и молотом, с красными и золотыми звездами, со снопами пшеницы. Пейте чай и ешьте тарочки, что я купила в пекарне. Сама пекла. Мы с Улей каждый божий день едим пшеничные тарочки. Живем так бравенно, что лучше не быват!
Валя разлила чай по чашкам. Все стали его белить деревенскими сливками и пить из блюдечек, как было принято по сложившемуся чайному церемониалу, ставя блюдечки на вытянутые пальцы пятерни. Чай горячо парил, тарочки белели мукой и алели растертой с сахаром брусникой. Валя наполняла чашки снова и снова, из кранчика самовара лился пузырчатый, бьющий ключом кипяток, а чай был самый лучший, байховый, с Иркутской чаеразвесочной фабрики. Наконец все захмелели от дружного чаепития, и Павел смело произнес:
– Решено, я женюсь на Валентине Петровне Маросеевой. Как и положено бойцу Рабоче-крестьянской Красной армии, не откладывая на потом, а именно завтра.
Ульяне Степановне и Акиму понравились такие слова, и они посмотрели на Валю, подвигая ее мысленно к решительному согласию с Павлом.
– Это петух на курице три раза на дню женится, – сказала насмешливо она. – А мне надо, чтобы Павел моей руки у тяти попросил, и тогда я буду думать, когда тятя уже не будет против.
– Мой тятя с маросеевскими никогда споров не имел, и мы никогда прежде не роднились, – произнес Павел, не обратив внимания на Валину насмешку, поскольку солдатская служба приучила его без раздумий и промедления атаковать возможного противника.
А сейчас этот противник промедлением назывался.
– Урожай скоро сеют, да не скоро он растет, – строго заметила Ульяна Степановна. – Ну какая дева без каприза? Да и верно наша Валентина Петровна говорит. Езжай, Павел, обратной дорогой с курсов бригадирских за согласием Валентининого батюшки Петра Семеновича и благословением своего батюшки Калины Афанасьевича. Вишь как, у вас обоих матерей-то уж и нет на белом свете… И долго же, Павел, курсы еще будут продолжаться?
– Неделю, – с досадой ответил Павел.
– И какие же предметы вам преподают?
– Да чего-то преподают. – Павел вдруг не смог вспомнить, думая о том, что не по-красноармейски это, так затягивать с женитьбой.
Но вспомнил, что впечатление на него произвела «Сказка о рыбаке и рыбке» поэта Пушкина, прочитанная учительницей русского языка Марьей Юрьевной. Она объяснила курсантам, многие из которых, подобно Павлу, окончив старые церковно-приходские школы, затруднялись теперь с новым правописанием, какие буквы теперь употреблять не следует. Потом рассказала о столетней годовщине смерти великого русского поэта Александра Пушкина, замученного проклятым самодержавием, о любви поэта к простому народу, нашедшей себя в сказках-поэмах.
– Нас тоже учила Марья Юрьевна! – воскликнула Валя. – Она такая же беленькая, как моя твороговская подруга Маруся, и очень запомнилась мне. Беленькие парням больше нравятся, чем такие, как я, шатенки кареглазые. Вот и моя беленькая Маруся быстро замуж вышла за чернявого Васю, и у них уже двое малышей.
– Мне беленькие не нравятся совсем, – понял ее намек Павел. – Мне такие нравятся, как моя мать была, Дарья Семеновна, забайкальские гуранки.
Думая о женитьбе, опасался Павел брата старшего Александра. Как он начнет обижать молодую жену Валентину, заставлять ее работать на его семью, представлял себе, и свербело в сердце.
