Однако эмка проследовала к дому Павла Тимофеевича Камарина. Доносчик Степан Симеонович в письме своем не указал отчество жертвы. А Тимофеич давно был на заметке у борцов с врагами народа в глубинах народных бед. В Первую мировую войну юношей, еще не подлежащим призыву по возрасту, он поступил в Иркутское кадетское училище, имея дворянство, жалованное отцу от возвращавшегося селом-дорогой из кругосветного путешествия наследника-цесаревича. Верный своему строю и отцам-командирам, Тимофеич сражался против красных. После победы их бежал домой. Семнадцать лет после этого бывший кадет находился в нескончаемой истерике и тревоге. Он пристрастился к охоте, поскольку в тайге легко скрыться и найти пропитание. В странствиях по принимающей всякое живое существо природе доходил до земель бурят-эхиритов.
Советской власти хотелось видеть Павла Тимофеевича мертвым. Дома его не оказалось.
– В тайгу ушел, – объяснила мать. – Охотник он у нас. Давно ушел. Может, и пропал. Медведь его задавил.
Потыкались черные кожаные гости у камаринско-тимофеевского порога и укатили назад. Списка друзей народа у них не было, но они уважали таких, как Павел Симеонович, и занесли его имя в особую тетрадь.
Павлу же Тимофеевичу уже донельзя стыдно было, что в кадеты когда-то вышел, клял он сам себя последними словами, и в самом деле уже думая, что достоин народной казни. Поседел. Но сил много было нерастраченных, чтобы жить. Из тайги выходить и видеть людей совсем не хотелось. Дети и племянники приносили ему в зимовье хлеб, соль, спички, керосин для лампы. Что попросит, приносили. А он им давал дичину, орехи, ягоду.
Простой народ принимал за чистую монету все, что исходило от власти. А там не затихала междоусобица. И кто-то умный и беспощадный добивался казней, с руками по локоть в народной крови, и сам обливался кровью палачей, становясь в свой черед жертвой. Про исполнительного, расторопного Ежова говорили, что, раз что-то начав, в нашем случае репрессии, он уже не умел останавливаться. Остановили арестом. По всей стране теперь выявляли его сообщников. В Улан-Удэ полетели из Москвы телеграммы и депеши. Прибыл майор Павел Ильин.
Вскорости в Тимлюй из города прикатил новый «воронок». На этот раз жители улицы Заречной не разбежались кто куда. Их изумил слух, что будут брать доносчика Симеоныча. Неужели такие, как бывший курсант кадетского училища и белогвардеец Павел Тимофеевич Камарин, имеют право на жизнь?! Черный автомобиль подкатил к низенькой ветхой избушке Симеонихи.
Пока тишину не нарушил шум мотора, она благоухала. Хребет Хамар-Дабан, представленный в Тимлюе плавными успокоенными отрогами, доносил смолистый запах тайги. От Байкала на западе ветер-низовик тянул свежесть озерного праздничного волнения. На востоке поднялось солнце, и его огненные лучи, одаривая теплом сквозь осенний хлад, будто пахли цветочным ароматом степей.
Черные кожаны выволокли сквозь низенькие покосившиеся сенцы Степана Симеоныча. Он еще ничего не понимал и улыбался от невиданного к его скромной персоне внимания. Он увидел молчаливую толпу соседей, одетых в серые поношенные телогрейки и курмушки, подпоясанные чем придется, являвшие контраст рядом с наглаженными форменками лихих чекистов, и крикнул, желая все-таки домстить бригадиру:
– А ведь я не на Павла Тимофеевича Камарина доклад свой писал! Я писал на Павла Калистратовича Камарина! Бригадира нашего! Это он мне не все трудодни записал! Это он враг народа! Он!
Кожаны не слушали его. Они грубо затолкали Степана Симеоновича в его заплатанном трудовом тряпье в салон едва сошедшего с конвейера новенького автомобиля и укатили, вытянув вперед тяжелые мясистые подбородки и сочные сытые губы, осененные хищными прокуренными усами.
Глядя на пыль, поднятую черными рифлеными шинами «воронка», колхозники слушали надсадный вой старухи Симеонихи, пробивающийся сквозь бревенчатые стены и крошечные невзрачные оконца, и говорили ошарашенному бригадиру Павлу:
– Ты, Паша, не боись. Не боись. Мы знам, что ты бригадир справный, людей не забижашь. Бог, он ить все видит и рассудил по справедливости. Ты свой в доску колхозник. А Симеонихин, прости, конечно, Господи, его душу грешную, он даже не сибиряк. Его отца привезли в столыпинских вагонах бог весть откуда.
Дома Павел рассказал жене, с утра дня сидящей за стрекотливой прялкой, о том, что по наговору Степана Симеоновича могли взять его, Павла. Валю пробрал нервный озноб.
– Вот повезло так повезло нам, Паша, – проговорила она, останавливая веретено со всей осторожностью, чтобы не истончить лившуюся от прялки овечью нить. – Какие же мы с тобой счастливые, с помощью Божьей.
К праздничному выходному дню Седьмое ноября, двадцать первой годовщине революции, приехала ночным поездом Ульяна Степановна погостить на осенинах да пошить детское, узнав из Валиного письма, что та ждет ребенка.
Пока не закипел наставленный Лушей Камариной самовар, Валя рассказывала Ульяне:
