Прямой путь намного короче извилистого, потому что он рационален. Однако мы бы не нашли такого человека, который пожелал бы прожить короткую жизнь ради того, что она будет прямой и правильной. Ибо нет ли здесь подвоха? Правильное ради правил – будет ли правильным в целом? Рациональное ограничено, иррациональное безгранично. В широкой степи без дороги всадник, пеший будут идти как им на душу легло, и по пути много что заметят, и будут сочинять и петь песни, от которых попрячутся глупые суслики и умолкнут веселые птицы.
В характере степняков есть степенность, несуетливость – Бескрайнее Вечное Небо приучило их не думать о коротких, рациональных путях. Гораздо быстрей не уважать старших, и младших тоже, и вообще не тратить время на приветствия. Но так не положено; и порядок уважения, приветствий, церемоний удлиняет жизнь всякому члену рода. Этот же порядок помогает избежать вражды, стычек и войн. Люди подлинной культуры никогда не торопятся. Таким оказался и наш Мунхэбаяр, которому очень хотелось славы для радости жизни. Когда он понял, для чего стремиться к славе, и при этом так медленно, он стал больше радоваться жизни за просто так. Слава его найдет, а он и не заметит ее, потому что ему и в целом неплохо.
Мунхэбаяру уже тридцать, на дворе стоит сороковой год двадцатого века. Двумя годами ранее, в марте, когда была организована государственная филармония, он пришел туда, буквально подталкиваемый новым своим другом – комсомольцем Жамсо.
Принят был после прослушивания. Сначала наш певец на подъеме исполнил «Интернационал», потом «Широка страна моя родная», песню, сменившую в его репертуаре более раннюю «Живем все шире и свободней». В последнем он был убежден. После поездки в Еравнинский район и перелета на гидросамолете в Баргузин он был буквально окрылен. Простой пассажир еще бы и скуксился, в небе ему показалось бы холодно, страшно, опасно. Мунхэбаяр же испытал восторг.
Он так смело держался на прослушивании в филармонии, что его и забыли спросить об образовании. Он пел, будто летел средь облаков. Ведь когда он летел взаправду, запеть ему не удалось. Уж очень громко гудели моторы и быстро внизу проносилась земля.
Вместе с ним прослушивались десятки бурятских юношей и девушек, многие из которых явились напрямую из улусов и кружков самодеятельности, но чем-то Мунхэбаяр взял особо. Он принес с собой морин хуур и скрипку и, когда комиссия скептически переглянулась после исполнения им советских песен, принялся усердно водить смычком чуть ли не на двух инструментах сразу. Ему показалось, что, когда он пел «Я другой такой страны не знаю, где так вольно дышит человек», ему не хватило мажорности. Однако дело было в другом. Члены комиссии увидели в нем карьериста, запевшего ради стремления в компартию. Они решили, что он ничего не знает из национального репертуара! И тут Мунхэбаяр коснулся смычком серебристых струн морин хуура и запел из «Гэсэриады», славя доброго и удалого жеребца.
Вспомнилось многим не без ностальгии широкое степное приволье. Но и не в этом одном было дело. Поразила проникновенная интонация. Может быть, парень поет и думает о том, что скакуну не угнаться за стальным локомотивом новейшей истории? Всем показалось, что, славя скакуна, он что-то оплакивает. Это было так неожиданно после того, как из его уст прозвучал «Интернационал»!
Соискатель был принят в филармонию. Нужные слова для него нашел участвовавший в прослушивании молодой композитор Жигжит Батуев.
– Ринчинов имеет народную искреннюю душу и доброе сердце. Он сможет петь и о радости, и о горе. Я вижу его исполнителем моей песни «Жаргал».
Жигжит Батуев вскочил и в порыве чувств крепко обнял Мунхэбаяра. А иначе тот бы не поверил в свой успех.
Онтохошин сдержанно улыбнулся. Он до сих пор не нашел, кому бы мог доверить свою историю путешествия – конной скачки четырнадцатилетнего подростка из Онтохоноя в Верхнеудинск. А ведь с тех пор минуло шестнадцать лет. Воспоминания выросли до размеров спектакля и повторяющегося время от времени тревожного и феерического сна.
