– Да, – кивнула девушка грустно и пояснила: – Я ребенком упала с лошади и боюсь теперь лошадей. А трактор… это такой мангадхай, чудище, но я его совсем не боюсь, как боятся наши парни.
– О, надо тебя познакомить с моим другом Жамсо Тумуновым! – воскликнул Мунхэбаяр, а потом поспешно добавил: – Но это совсем не обязательно.
– Кто же этот Жамсо? – улыбнулась девушка застенчиво, не в силах преодолеть любопытство.
И тут Жамсо Тумунов выручил Мунхэбаяра еще раз – после того, как буквально чуть не на козьей веревочке довел его до объявившей набор филармонии. Неожиданная ревность взыграла в сердце Мунхэбаяра и толкнула его обнять девушку.
– Какая ты милая!
Девушка легонько отстранила его, изумляясь. Но ее щека успела коснуться его щеки, и дело было сделано, между ними пробежал ток. Девушка не спросила его больше, кто же этот Жамсо.
– Как же ты узнала о наборе в филармонию? – с большим, чем поначалу, интересом продолжил расспросы Ринчинов.
– Я пришла в библиотеку сдать книжки и взять новые, и мне говорят: «Ты, Ольга, известная у нас певунья. Посмотри-ка, в газете что пишут! В Улан-Удэ создана филармония, и любой может прийти и показать свои способности в пении и танцах, игре на музыкальных инструментах». И я на другой же день села на подводу до Иркутска, в Иркутске на поезд и отправилась в Улан-Удэ.
– Как же родители? Они не были против?
– Они не были против… У меня давно нет родителей. Пожалуй, они бы не отпустили меня работать на тракторе, если были бы живы.
– Ах, прости, – сказал наш неискусный искусник и снова попытался обнять девушку. – Давай погуляем, пусть лето уже закончилось. Намар ерэбэ.
Девушка молчала, но и не уходила.
– Я жду тебя через час внизу этой лестницы, – строго сказал Ринчинов – хорошо же было оказаться ему старшим по возрасту! – и тоже стал подниматься, словно ведя девушку. А ведь до этого он спускался.
«Какое странное дело, – думал он, сидя наверху в комнате на своей общежитской койке, – с бурятской девушкой Ольгой меня соединяет русский язык, а учительница Мария Юрьевна, преподававшая мне уроки русского и до этого часа не отпускавшая мое сознание, отступила вдруг в туман». Его охватила растерянность, и он невольно попытался зацепиться взглядом за ускользающие мгновения и оглядел комнату, в которой их жило четверо парней. Никого, кроме него, в этот момент не было. В окне освещал осеннюю влагу уличный фонарь, стены тускло желтели свежим смолистым брусом, а койки, застеленные прямоугольниками грубых серых солдатских одеял, светились серебристо и пронзительно, усиливая ощущение одиночества.
Ринчинов вскочил и вышел, так и не сняв пальто, в чем и не было необходимости, разве чтобы этим объяснить себе, зачем же он поднимался. Спустившись по лестнице, он увидел, что девушка уже стоит там, тоже не задержавшись у себя. Он молча потянул ее за руку, пока никто их не увидел, и они оказались на холоде улицы и наступавшей осенней ночи, сырой, шумящей желтыми листьями. Мунхэбаяр потянул девушку дальше в темноту и, убедившись, что за кронами заиндевелых сиреней настоящая глушь, остановил ее и стал жадно целовать и обнимать, чему она покорилась, как беспощадной и неукротимой силе. Он попытался расстегнуть ее пальто и сделал это. На его удачу под ним был тэрлиг, в котором она еще недавно репетировала на сцене, и тэрлиг тоже распахивался спереди. Девушка не говорила, что ей холодно, не говорила ничего, охваченная таким же жгучим порывом, что и он, и уже расстегивала его пальто, распахивала его тэрлиг, в котором он тоже пел сегодня, с оркестром Исидора Рыка. Их голые, ясные, как луны полнолуния, тела соприкоснулись, и их обожгло еще больше.
– Вот так, – затем сказал Мунхэбаяр строго, словно он каждый вечер стоял здесь в темноте и потрошил девушек. – Теперь ты моя, и, может быть, мы скоро познакомимся поближе.
