Его захватила бурная жизнь: становление собственное и становление музыкальной культуры республики в целом. С небывалым энтузиазмом коллектив филармонии занялся созданием оркестра бурят-монгольских народных инструментов и национального хора. Это происходило в течение двух лет. Выпускники музыкально-театрального училища здесь были в меньшинстве, необработанных народных талантов оказалось больше. В неустанном поиске изъездили тогда привольные степи поисковые группы Наркомпроса, вроде той фольклорной, что побывала в Еравне с Гомбожапом Цыдынжаповым. Фольклористы заявляли, что талантлив весь народ, но действительность превзошла все ожидания. Степной улов оказался таким обильным, что пришлось использовать сети с крупными ячеями. Собственно, тогда вся природа, не только людская, была чрезвычайно богата. И в Байкале водились такие рыбищи, что не найти теперь, и кони были выносливей и мастистей, и бугаи мощнее… Да что там говорить! Что было, то было! И нет ничего? Не один Агууехэ-хуса смог провести своих кудлатых овечек по степи сквозь бури и грозы столетия во всей их изначальной облачной красе…
Филармония была создана как один из центров подготовки к декаде бурят-монгольского искусства в Москве. Осенью сорокового артистам предстояло выступить перед самими товарищами Сталиным, Молотовым, Калининым, Кагановичем, Берией – великими отцами новой общности «социалистический советский народ».
Артисты любят, когда их называют «юунтэйшье жэшээгуй» – ни с чем не сравнимый, ни на что непохожий; или «жэшээгуй хайн» – несравненный; или «жэшэхээр бэшэ» – несравнимый; «жэшээтэ» – образцовый. При подготовке к декаде о подобных эпитетах не могло быть и речи. Труд всех и каждого был исключительно коллективный и по-настоящему коммунистический. Готовились на совесть – перед товарищами и республикой, и на страх – перед великими вождями.
К тому же некоторые шепотом поговаривали, будто республика из автономий перейдет в число союзных, которых тогда было одиннадцать. И что при этом она объединится с Монголией. Об этом если и говорили некоторые, то совсем тихо-тихо, памятуя об обвинениях в панмонголизме, заточивших в застенки стольких товарищей. Помните, у Александра Блока: «Панмонголизм – пусть имя дико, но мне ласкает слух оно…»?
Филармонические со слухом знакомы не были. Молодежь, собравшаяся из овеянных свежим ветром и запахом трав вольных степей, горела новизной и если знакомилась, то друг с другом, преодолевая разноголосицу диалектов, чтобы быть понятыми. Дети пастухов и стригалей овец, дарханов и шаманов, охотников и рыбаков, мастеров выделки кож и войлока, седел и сбруй, дети лучников и борцов были выходцами из народа, способными свернуть горы. Силой и талантом их наделила родная природа, среди которой они выросли. Травы шептали, молнии грохотали, землетрясения их качали, будто в колыбели. Не перечислить проявлений природы, которые перелились своей стихией в стихию народную. Музыка и хореография, искусство слова призваны были ее огранить, превратить в драгоценность.
К Ринчинову скорее подходил не эпитет «жэшээгуй хайн» – несравненный, а «забгуй» – не имеющий свободного времени. Он поселился в деревянном двухэтажном бараке наскоро построенного русскими мастерами общежития, еще не электрифицированном, где пахло сосновой смолой и легким угаром топившихся печек, улусной снедью, прихваченной в город талантами для привычного им меню; кожами, войлочными потниками и душистым сеном, которым набивались тюфяки и наволочки. На Ринчинова в нескончаемом потоке репетиций смотрели десятки раскосых черных глаз и ждали его разумных советов. Неожиданно для себя наш большой артист малой сцены оказался еще и наставником.
И тут он обратил внимание на одну девушку, которая обладала волшебным контральто, но все ходила, грустя и не вливаясь в дружную веселую толпу общежитских, до поздней ночи носившихся из комнаты в комнату в жажде впечатлений.
– Как тебя зовут? – спросил он ее, спускаясь по лестнице, в то время как она поднималась.
С легкой заминкой девушка ответила:
– Ольга.
А он успел в это время увидеть ямочки на щеках ее круглого белого лица, монгольские скулы, украшенные легким румянцем, длинные ресницы и глубоко посаженные узкие глаза, в которых отблескивал свет керосиновой лампы, стоявшей на столике лестничной площадки, отблескивал так, словно в глазах сиял пейзаж лунной ночи.
– Где же ты жила прежде? Чем занималась?
– Я приехала издалека, – ответила девушка, остановившись, как и он, и коснувшись некрашеных перил лестницы своими совсем не ухоженными, а рабоче-крестьянскими трудовыми руками. И смущенно попросила: – У нас на родине говорят непонятно для ваших, можно я буду говорить по-русски, ведь ты говоришь по-русски?
– Да, давай говорить по-русски, – даже обрадовался Мунхэбаяр, потому что все его друзья говорили по-русски. – Так где жила? Чем занималась?
– Недалеко от Алари я жила, в Шап-шалтуе. Там сеют пшеницу, и я работала трактористкой.
– Трактористкой? – удивился Мунхэбаяр. – Басаган-трактористка?
