Утром, едва только в комнату пробился рассвет, Ринчинов вскочил. Юнцы, поселившиеся с ним, сладко посапывали на своих койках, и ему очень нравилось это. Оказывается, когда кто-то спит рядом, от него распространяются волны покоя и тишины. Бегом сбегал до умывальника, из жбана напился неизвестно кем привезенного козьего молока. У них в общежитии питание было общим, и никто не протестовал против этого, все были озабочены только тем, как достичь успеха на сцене. Сегодня Ринчинову предстояло петь песню «Жаргал», «Счастье», на слова Цэдэна Галсанова. Цэдэн присутствовал на вчерашней репетиции и вручил ему свою новую книгу стихов «Байгалай долгинууд», «Байкальские волны». Мунхэбаяру хотелось прочувствовать его поэзию глубже, поэтому, споро заправив кровать жестким, как небритая щека, одеялом, он взял в руки старинный свой онтохонойский морин хуур и смычок и стал наигрывать себе и петь стихи Цэдэна, разбудив тем самым соседей по комнате. Они слушали концерт лежа, не желая расставаться с теплом постелей. Мунхэбаяр же, в свою очередь не желая видеть, как они встают, зевая и почесываясь и нарушая тем самым зазвучавший внутри его лад, мгновенно собрался, надел ботинки, облачился в пальто, подхватил морин хуур, смычок, книгу стихов и выскочил из комнаты, устремляясь на репетицию. Он страшился увидеть Ольгу и сейчас точно смог бы выиграть республиканский чемпионат по бегу.
На сцене филармонии уже вовсю шла репетиция оркестра, в котором многие музыканты не знали элементарной нотной грамоты. Исидор Львович Рык темпераментно подскакивал к нарушителям сценической гармонии и, недостаточно зная бурятский язык, производил пассы дирижерской палочкой перед самыми их носами. Парни и девушки прилежно встраивались в звучание оркестра снова и снова. Жигжит Батуев, прибежавший в филармонию со скоростью не меньшей, чем перед этим показал Ринчинов, тут же оказался на сцене и принялся переводить на бурятский сентенции Рыка, понимаемые оркестрантами лишь частично, отчего они совсем зажмуривали узкие глаза, словно от сладкого ужаса, а может, потому что репетиция в целом походила на сбивчивую пляску умалишенных инструментов.
Ринчинов сидел в первом ряду и улыбался, наслаждаясь зрелищем, а думая на самом деле о вчерашнем акте своей импровизированной пьесы за кулисами сиреней. Рык хлопнул в ладоши.
– Перерыв, перерыв, – прокричал-прорычал он. – Квартету остаться.
Рык был еще и скрипачом, солирующей скрипкой в созданном им струнном квартете. Сегодня он собирался прорепетировать песню «Жаргал» в сопровождении квартета, так как ему очень не хотелось отдавать ее Крынкину, хормейстеру. В его хоре было девяносто человек, а в оркестре Рыка восемьдесят четыре музыканта. Рык пытался представить, как девяносто человек будут петь о жаргал-счастье, и все-таки не мог. Он не мог преодолеть в себе пережитки буржуазного индивидуализма и скрывал это за преувеличенной бравурностью речей и телодвижений. Его когда-то впечатлил рассказ родной тетки, что «людей коммунисты в тюрьму садят с приговором сидеть до победы мировой революции». Было очевидно, что даже спустя двадцать три года после Октябрьской революции мировая не наступила. Музыка – вот тот спасительный Мировой океан, в котором можно тонуть без вреда для здоровья, срывая аплодисменты!
В зале появился улыбчивый Цэдэн Галсанов, и Ринчинов, пожав ему руку, взлетел из зала на сцену. Времени не хватало ни на что; пока он выполнял свои ускоренные пируэты, квартет уже расположился по своим местам и настроился. Мунхэбаяр тут же резво запел, потому что у него был свой план: ему во что бы то ни стало надо было сегодня найти и снять комнату, чтобы обладать Ольгой до конца.
Исидору Рыку помогла привычка водить смычком по струнам скрипки при любых обстоятельствах. Он не слышал своей игры и игры трех остальных струнных, он во все глаза смотрел на Ринчинова, словно это был великий вождь революции товарищ Ленин. Солист исполнял свою партию так убедительно, с таким окрыляющим оптимизмом, и бас его прозвучал так глубоко, что это показалось неповторимым. Сможет ли Ринчинов точно так же спеть эту песню на слова Цэдэна Галсанова и музыку Жигжита Батуева в присутствии товарищей Сталина, Молотова, Калинина, Кагановича, Берии…
– Неплохо, неплохо. – Рык постучал смычком по корпусу скрипки. – Пожалуй, мы возьмем это исполнение на декаду. Идем, Мунхэбаяр Ринчинов, к нашему парторгу! Он включит тебя в список. Ты комсомолец?
– Я уже вышел из комсомольского возраста, – пробормотал Мунхэбаяр.
Исидор Львович увлек его за собой по лестнице и коридору и оставил в парткабинете с парторгом один на один. Сказал тому, что парня надо записать на декаду и что он понимает по-русски, и исчез.
Парторг сидел в выбеленной известью комнате в окружении портретов великих вождей и шкафов с многотомниками, из которых Мунхэбаяру был знаком только словарь русского языка Ушакова. Словарь навел его на мысль, что слишком хорошо говорить по-русски сейчас не нужно.
– Комсомолец?
– Мой тридцать лет.
– Тебе тридцать лет?
– Тиимэ. Да.
– Имя?
– Мунхэбаяр Ринчинов.
– Кто отец, мать?
