– Мать умерла, я был ребенок. Отец – солдат Первой мировой, привезли калека без две ног. Отец калека без две ног живет колхозой.
– Среди родни были лишенцы?
– Не понимай.
– Где учился петь?
– Степь. Народ пел, я пою.
– Что мы создаем?
– Филармония.
– А еще?
– Индустрия. Трактор.
– А еще?!
– Всё на свете! – Ринчинов широко развел руками.
– Садись.
Ринчинов сел на узкую скамью у стены. В окно заглянуло солнце, и он улыбнулся солнцу. Парторг напряженно смотрел на него. Его высокий лоб был перечеркнут рядами морщин, а переносица рядами складок, серые, цвета стали, глаза были строги. Ринчинову не показалось, что парторг – его ровесник. Фронт идеологической борьбы словно прошелся по нему суровым резцом скульптора и состарил лицо. Парторг глыбился в своем жестком кресле мускулистой фигурой. Ринчинов же совсем забыл о первоначальном волнении. Он везде и всюду ежедневно видел плакаты с изображением солнца, заливающего поля, заводские трубы, солдатские колонны. Для него солнце и было символом сегодняшнего дня. Мунхэбаяру показалось, что он видит в сиянии солнца восемь ваджраподобных спиц и ступицу с тремя «завихрениями радости», и это было более чем приятно.
– Чему улыбаешься?!
– Наратай удэр.
– Мы создаем социалистическое общество. Все народы Советского Союза сольются в один строительный отряд. Мы преобразуем природу и создадим нового человека. Для него важнее всего будет мудрое руководство Всесоюзной коммунистической партии большевиков. Вы, артисты, сейчас должны показывать, каким оптимизмом дышат бурят-монголы, устремленные в коммунизм… Ты понимаешь, что я говорю? Товарищ Рык сказал, что ты понимаешь по-русски, – жестко задышал парторг.
– Я понимай, – согласился Мунхэбаяр, чтобы не подводить Рыка.
– Так почему же ты улыбаешься?
– Вы говорить хорошие слова. Я думай о басаган-трактористка, девушка.
– Почему же трактористка? – Парторг сжал огромные кулаки.
– Колхозой индустриализация.
Несколько минут парторг напряженно смотрел на испытуемого, освещенного солнцем и согретого его теплом.
– Свободен, Ринчинов, – сказал наконец. – Можешь сказать товарищу Рыку, что ты поедешь на декаду. Не подведи, брат.
– Спасибо, товарищ парторг! – искренне обрадовался Ринчинов, а выйдя, подумал про себя: «Еще надо бы спеть в Москве что-то, что пел Федор Шаляпин. Надо убедить Исидора, пусть он включит в программу “Из-за острова на стрежень, на простор речной волны”. Сбудутся слова старого ламы, я буду петь на столичной сцене!».
Наш бас не знал, жив ли Шаляпин, знал только от Валентины Чимитовой, что говорить о нем стало запрещено. А между тем в свои последние гастроли великий певец посетил именно восток и дал в Маньчжурии, Китае и Японии около шестидесяти концертов.
С бравурным пением песни о революционном товарище Стеньке и его расписных челнах Ринчинов и вернулся к Исидору Львовичу. Тот снова махал на сцене дирижерской палочкой, словно птица в неустанном полете к родным гнездовьям. Культовые буддистские инструменты, прежде свезенные из ликвидируемых дацанов, составлявшие, по сути, национальный оркестр, своим звучанием поддерживали замысел дирижера в стремлении выше и выше к Небу. Ринчинов постоял и вернулся в коридор, присел в его полутьме на деревянную лавку и задумался.
Что там говорить, в его возрасте Федор Шаляпин был еще как знаменит, жил роскошно, а наш бас не имел даже своего угла. А что, если бы он поспешил к известности раньше, – не пополнил бы он список расстрелянных за панмонголизм? Кто знает! Надо снять комнату, скромную комнату он сможет оплачивать, впервые получая за то, что у него есть талант. В голову пришла мысль.
Репетировали без выходных. Несколько дней назад выдалось время для отдыха, и Мунхэбаяр отправился гулять. День был сырой и мрачный, вечно сырая Заболока могла дополнить его своей тоскливостью, не иначе. И тем не менее его понесло именно туда. Он прошел всю Производственную улицу, остановился перед тупиком заболоченного луга и повернул обратно. Возле одной из старых деревянных изб его окликнула русская женщина. Она давно стояла у калитки, кутаясь в шерстяной полушалок, сыреющий под серой моросью неба. Ринчинов видел ее, когда шел к Заболоке. На улице было совершенно безлюдно, и невозможно было не обратить внимание на ее одинокую фигурку.
– Как сыро и холодно, паренек, – сказала она. – А я шанежек настряпала на сметане. Идем, я тебя угощу! Меня зовут тетя Уля.
Она вгляделась в его лицо, чтобы убедиться, что он понял русскую речь, и Ринчинов растерянно остановился.
– Идем, идем, – решительней сказала она. – Ты уже много лет ходишь по нашей улице, я запомнила тебя. В такую погоду недолго простудиться, а у меня печка топится, и ты посушишь обувь.
– Спасибо, – согласился Ринчинов. – Шанежки я люблю. Меня зовут Баяр. Идемте! Может быть, у вас какая-нибудь работа есть? Ну шкаф передвинуть, например, или воды принести? Видите, я юный пионер!
Женщина пропустила его вперед в тепло избы, показала на широкую скамью у двери, где он мог сесть и снять обувь, а потом произнесла:
