– Я бы и в самом деле не отказалась, Баяр, если бы ты помог мне отодвинуть комод. Но сначала я накормлю тебя шанежками, они еще совсем горячие. Я сегодня припозднилась стряпать.
– В Стране Советов сначала труд, а потом пища, – напомнил Ринчинов и двинулся к комоду, который увидел в горнице. А надо сказать, в русском жилище он оказался в первый раз.
У Валентины Чимитовой раньше тоже был комод, в точности такой же, и он знал это слово.
– Давай вынем два верхних ящика, – сказала женщина, – будет легче двигать. Много лет назад за комод упала одна фотография. Мне сегодня очень захотелось ее достать.
Они достали ящики и отодвинули комод. За ним обнаружилась старая фотография, наклеенная на картонку, очень пыльная. Хозяйка протерла ее сухой тряпицей и вгляделась в нее, чуть щурясь из-за сумрачного дня.
– Это мой муж, – сказала она неуверенно. – Он погиб двадцать лет назад, в двадцатом году. Вчерашним днем ему исполнилось бы сорок лет.
Она положила фотографию на комод, они придвинули его обратно и вставили ящики, заполненные обрезками разноцветных тканей. Мунхэбаяр увидел на фотографии юношу в офицерской форме царской армии и понял, что расспросы неуместны. Он вымыл руки на кухне под навесным умывальником и сел за накрытый в горнице стол. Женщина налила ему чая из придвинутого к печке большого самовара.
– Когда-то у меня собиралось много родни, – пояснила она, – вот и самовар большой. В этой комнатке жила у меня племянница Валя, да вышла замуж. А я сама шитница, иногда мне приносят что-нибудь пошить. Но чаще всего приносят переделать что-то из старой одежды. А где же твои, Баяр?
– Далеко, – махнул рукой Ринчинов. – Здесь, в городе, я один.
– И чем же ты занимаешься? Токарь на заводе?
На ладони у парня был порез, довольно свежий. Смычком еще как можно порезаться!
– Я уран, – сказал Мунхэбаяр, не зная, как объяснить.
У Ульяны Степановны проснулась природная смешливость.
– Почему не Нептун?
– Нептун? – переспросил Ринчинов. – Юртэмсэ? Планета?
– Уран – планета.
– Я пою. Я бас.
– Вот это да! – удивилась Ульяна Степановна.
– Я вам спою, – предложил Ринчинов, дожевывая пятую шанежку и допивая третью чашку чая со сливками. – «Живем всё шире и свободней». После еды, конечно, не знаю, как у меня получится.
– Зачем же мне «Живем всё шире и свободней»? – удивилась Ульяна Степановна. – А что-то еще ты знаешь?
– Я про лошадей люблю песни.
– Так ты, может, знаешь песню «Ямщик, не гони лошадей»?
– Знаю, – согласился Ринчинов. – Налейте мне еще чаю, пожалуйста, и я спою. Надо сосредоточиться.
Ульяна Степановна налила ему чаю и вышла из горницы. По запотевшему стеклу кухонного окна, выходившего во двор с облетающими черемухами, бежали тоненькие струйки воды, и в печи тихонько шелестели, словно шепчась друг с дружкой, горячие угли. Она постояла так несколько минут и услышала старинную русскую песню, что двадцать лет назад пели в зимней, едва освещаемой лучиной селенгинской избе юнкера, а с ними ее муж, с кровавыми боями отходившие на Дальний Восток.
Ринчинов допел и сказал Ульяне Степановне:
– Я-то знаю эту песню. А при коммунизме никто не будет ее знать. При коммунизме будет только радость. Но нам, родившимся до революции и видевшим пустоту, и безлюдье, и сложности, трудно представить коммунизм. Давайте я вам лучше еще спою «Ой, то не вечер да не вечер»? Тоже про коней там есть, только песня эта повеселее.
– Я давно не слышала старинных песен. Спой, Баяр, мне нравится, как ты поешь. Да еще шанежек возьми. Я тебе с собой в тряпицу заверну.
И теперь Ринчинов подумал: а может, у тети Ули снять комнатку? Он поднял глаза, и его будто током прошибло. Перед ним стояла Ольга. Он вскочил.
Но поскольку события последних дней развивались стремительно, то в их общем потоке – нет, Ольга не исчезла в следующую минуту. В темноту коридора вышел напружиненный Рык.
– Ну что, Ринчинов, внесли тебя в список на декаду?
– Внесли, Исидор Львович. Спасибо.
– Это твоя девушка?
– Тиимэ. Да.
Рык достал из кармана брюк серебряные часы на цепочке и посмотрел, который час.
– Идите немедленно распишитесь, как муж и жена, и принесите мне документ до вечера, и тогда я внесу вас в список на отдельную комнату в дни декады. В Москве вы сможете жить в отдельной комнате. Насколько я помню, девушка – из хора Крынкина?
– Да, да! – закивал Мунхэбаяр, подхватил Ольгу за руку и повлек к выходу из филармонии.
Солнце светило так ярко, что невозможно было найти затаенный уголок, а кусты повсюду были предательски полуобнажены. Оставалось не постесняться спросить у постового, где находится ближайшее отделение ЗАГСа. Декада – это серьезный повод, чтобы брачное заявление Мунхэбаяра и Ольги было рассмотрено немедленно.
