Они подошли к постовому милиционеру, нарядному и веселому молодцу, помахивающему полосатым жезлом на перекрестке площади Советов. И когда тот подсказал им, что до ЗАГСа надо идти так, потом вот так и еще вот так, пошли, куда он в итоге небрежно ткнул жезлом. Посерьезнели. За ворот их осенних пальто пробрался знобящий холодок. Говорить о личном не хотелось.
– Я вчера видела репетицию оперы «Энхэ-Булат батор», – сказала Ольга. – Извини, конечно, но мне показалось, что ты бы в ней спел лучше Бадмы Балдакова.
– Откуда такая предвзятость? – заулыбался Ринчинов. – Понимаешь, Ольга, такие, как Бадма, – это уже новое поколение, родившееся после революции. Она носила людей по ухабам, и вдруг они увидели ровный путь и яркий луч. И больше им ничего не было нужно. Никаких частностей. Я слышал, как поет Бадма. Мне показалось, что его бас еще не выстоялся. Но сколько же у него энтузиазма! Как дружно парни и девушки репетируют, как слаженно выступают! Я же привык к уединенности. Еще в детстве я уходил петь в степь, и мне было достаточно того, что меня слышит Небо. Есть ли что-то большее, чем когда тебя слышит Небо?
– Больше Неба ничего нет, – согласилась Ольга, выслушав его очень внимательно. – Я совсем не хотела сказать, что лучше тебе было бы петь в театре у Цыдынжапова. Я удивляюсь твоему тембру.
– Где же ты слышала, как я пою? – в свою очередь удивился Мунхэбаяр.
– Сегодня на репетиции ты пел песню счастья «Жаргал». А еще я раньше слышала, как ты поешь народные песни. И я тогда подумала…
Ольга растерялась и замолчала, а Ринчинов ласково подхватил:
– И тогда ты подумала, что нам надо пожениться!
Трудно представить, но в декаде участвовало свыше семисот ярких талантов. Среди них были и семейский хор села Большой Куналей, и хор эвенкийский, упор был сделан на народность. Из народности должно было родиться академическое искусство республики. Руководил, как мы сказали бы сейчас, «проектом» московский режиссер Иосиф Туманов, Туманишвили. Армянин, родившийся в Тбилиси, он в малые лета нашел себя на сцене и в тридцать один был уже мастером массовых сцен, слаженного музыкально-драматического действа. Именно революция, ворочавшая пластами, глыбами, отрядами человеческих жизней, народными и антинародными массами, паровой и моторной тягами, направлявшая обозы, шествия, колонны, восстания в одну линию и встречь друг другу, породила такой масштаб режиссуры.
За год до декады в Улан-Удэ приехали уполномоченные комитета по делам искусств. Для Иосифа Туманова это была первая работа подобного масштаба, а последней будет московская Олимпиада-80. Для Игоря Моисеева не первая: он уже успел поставить ряд физкультурных парадов на Красной площади. Сейчас Игорю Моисееву было тридцать четыре года. Вперед новое искусство вело новое поколение.
И здесь не обошлось без неожиданностей. Еще совсем недавно в театральном мире страны новым считалось интернациональное искусство авангарда, порожденное революцией. А второго февраля текущего года был расстрелян ведущий его мастер – режиссер-новатор и коммунист Всеволод Мейерхольд. Его программа «Театральный Октябрь» внедрялась в театры страны с первых пореволюционных лет.
Теперь для советского театра единственно верными остались национальные формы. В Бурят-Монголии прежних времен искусство обреталось в дацанах. Ламы изучали и развивали его, придавая стройность разрозненности народных проявлений и форм. И вот, когда ламаизму был нанесен сокрушительный удар, нанесен интернационалистами со скрытой, затаившейся мыслью всемирного троцкизма, – без духа и атрибутов дацанов невозможно было обойтись на создаваемой национальной сцене. Через газету художественное руководство предстоящей декады обратилось к жителям: «Ныне все богатство инструментария бурят-монгольского народа должно быть восстановлено в попранных правах. Не два инструмента (лимба и хур) должны входить в оркестр, а не менее десятка, в том числе вишхур (род гобоя), ударные, гигантские трубы и др. Народное пение бурят – унисонно, то есть одноголосно. Это требует от композиторов, обрабатывающих народные мелодии, очень большой чуткости, художественного такта в нахождении гармонизации…»
Зададимся вопросом: почему же наш Мунхэбаяр Ринчинов не пошел петь в Бурятский музыкально-драматический к Гомбожапу Цыдынжапову, с которым они так славно посетили Еравну несколько лет назад? Не есть ли это еще одна странность нашего молодого певца?
Все дело в том, что он тогда заметил, как приехавший из Москвы Гомбожап строго ровняет друзей по одной линейке и держит их на подозрении. Эта итальянская песня, этот совет калмыку полечиться в дацане, эти странные недоговаривания не пойми чего… А еще исполнение «Авиамарша».
